Книга без переплета - Инна Гарина

Хорас наконец отвернулся от окна и бросил, ухмыляясь:

— Да и тогда я прежде хорошенько подумаю.

Принцесса Маэлиналь, стараясь не подавать вида, как огорчил ее отказ, холодно спросила:

— Могу ли я в таком случае хотя бы повидаться с ним?

Хорас окинул ее восхищенным взглядом, от которого по телу Май побежали мурашки.

— Как вы прекрасны сегодня!.. Нет, любовь моя, и это мне неугодно.

— Но могу я, по крайней мере, убедиться в том, что он еще жив?!

— Вчера еще был жив, как вам должен был доложить ваш верный паж. Так отчего ему не быть живым и сегодня? Не настаивайте, Май. Мне, право, нынче не до женских капризов.

Лицо принцессы совершенно окаменело.

— Могу представить, сударь. Если вам до свадьбы уже не до женских капризов, то что же будет после?

— После… о, после! — оторвавшись от своего наблюдательного поста, Хорас стремительно приблизился к ней, и девушка едва удержалась, чтобы не отшатнуться. — Блаженное после! Я весь буду ваш, принцесса, и уверяю, что сможете вертеть мною, как захотите… во всяком случае, на первых порах.

Он, усмехаясь, заглянул ей в глаза.

— Вы бледнеете, моя дорогая. Волнуетесь, как бы ни старались это скрыть. Пора бы вам уже привыкнуть к этой мысли. Времени осталось совсем мало.

Хорас показал в сторону окна.

— Он уже здесь, красавец Маколей! Мы встретимся сегодня же. И вы должны понять — я сам волнуюсь. Я трепещу в предвкушении чудного мгновенья, когда исполнится мое заветнейшее желание. И мне хочется даже оттянуть этот миг, наслаждаясь… а заодно заставить поволноваться Маколея. Ему это не пойдет на пользу.

Принцесса, однако, всем своим видом выказывала полное безразличие к участи молодого короля.

— Я в последний раз прошу вас, сударь, — отпустите Доркина.

— Нет, — отрезал Хорас, перестав улыбаться. — Мне не нужны интриги за моей спиною в самый неподходящий момент.

— Я запрещу ему вмешиваться во что бы то ни было…

— Я верю вашему слову, принцесса, но не настолько. Вы не можете не желать мне поражения.

Он умолк и, не отрываясь, смотрел в глаза Маэлиналь. Неожиданно на лицо его легла тень, и взгляд сделался глубоким и печальным — взглядом бесконечно измученного человека. Брови сошлись на переносице, скорбная складка пролегла у рта, плечи опустились… преображение было столь полным, что пораженная принцесса на миг забыла, кто стоит перед ней, и не сознавала ничего, кроме полноты страдания, носимого в душе этим существом, словно тяжкое бремя.

— Ведь это так, — тихо сказал Хорас. — Смешно было бы думать иначе. Откуда вам знать, что это такое — быть отверженным и среди людей, и среди собственных сородичей, откуда вам знать, что такое вечно неутоленное желание, и зависть, и злоба… и страх. Ваш страх передо мною — ничто в сравнении с тем страхом, который я ношу в себе, страхом так никогда и не узнать, что такое истинная жизнь и все то, что вы называете радостью! Быть сотворенным — кем-то, когда-то — в виде существа нечистого, угрюмого и полного страшной, ни к чему не применимой силы — зачем? Вот вопрос, на который я боюсь никогда не узнать ответа. Вы не можете меня любить, принцесса, но если б вы знали, насколько я не могу любить вас, вы бы ужаснулись. Я — порождение тьмы и хаоса, но и во тьме и в хаосе существует некое подобие покоя, некая самодостаточность, и даже в этой малости мне отказано — я обречен на неистовое стремление ко всему тому, чего я не знаю, чего мне знать не дано. Судите меня, если можете, вы — чистое и гордое человеческое дитя, дитя того, кого вы называете Богом! Я — не Его дитя. У меня своя дорога, и я пройду по ней до конца.

Он вскинул голову, и по лицу его вновь пробежала уродующая гримаса нетерпеливого желания, сменившаяся обычной неприятной и насмешливой улыбкой.

— Вам меня не понять. Идите к себе, сударыня. Из окна вашей спальни прекрасный вид… надеюсь, вы получите удовольствие, наблюдая за ходом сражения.

И Хорас отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Принцесса же Маэлиналь, действительно не понявшая и половины из сказанного, но испуганная и ошеломленная, опустилась на ближайшее кресло, чувствуя себя не в силах сделать ни шагу.

* * *

Баламут Доркин, не веря своим ушам, смотрел на чатури, и кулаки его медленно сжимались.

— И ты молчал столько времени! Ах, птичка… чтоб тебе провалиться!

— Я не хотел снова оставаться один, — покаянно забормотал чатури. — Я все врал, будто ты мне надоел. Ты мне нравишься. Хорас все равно не дал бы тебе уйти… а я так долго сидел тут в одиночестве!

— Мало! — без малейшего сострадания рявкнул Баламут. — Будь моя воля, я бросил бы тебя в подвал, в колодец… шею бы тебе свернул вот этими руками! Столько времени потеряно!

Он потряс перед клеткой стиснутыми кулаками и, не находя больше слов, да и не желая терять ни минуты, кинулся к железной двери, на ходу вынимая кинжал из ножен. Он постучал в нее сначала рукояткой кинжала, затем, повернувшись спиной, принялся колотить ногою. Дверь отзывалась гулким грохотом.

Чатури следил за ним, припав к прутьям клетки, и в круглых глазах его светилась тоска.

— Такая безделица, — выплевывал сквозь зубы Баламут, без устали работая ногой, — такая вшивая чепуха! И я сидел тут дурак дураком… ну, подожди, птичка! Я еще доберусь до тебя… я тебе крылышки пообрываю, перышки повыщипываю!

— Никто тебя не слышит, — жалобно сказал чатури, улучив паузу между ударами. — Они далеко внизу…

— К черту!

— Подожди, Баламут, нам скоро принесут еду…

— Заткнись!

Доркину все-таки пришлось остановиться, чтобы перевести дух. И в этот момент загремели отпираемые замки.

Лицо королевского шута мгновенно просветлело. Прежде чем открылась дверь, он быстрым движением полоснул кинжалом по своей левой руке от локтя до кисти. И угрожающе поднял перед собой окровавленное лезвие.

Чатури тоненько, по-птичьи, вскрикнул и отшатнулся в глубину клетки.

Появившийся в дверях стражник с подносом в руках застыл как вкопанный при виде кинжала, зависшего в воздухе в нескольких сантиметрах от его лица.

— Ну, — скалясь, сказал Баламут. — Как тебе это нравится?

Он засмеялся коротким возбужденным смехом.

— Пошел вон, быстро!

И стражник медленно начал отступать, глядя на кинжал так, словно был совершенно загипнотизирован видом крови. Он запнулся о порог, едва не упал и начал пятиться быстрее, ибо Баламут двинулся за ним, продолжая держать кинжал в непосредственной близости от его лица и по-прежнему зловеще скалясь. И когда они оказались на крыше, Доркин метнул кинжал не целясь.

— На тебе!

Стражник закричал, но крик тут же оборвался. Ибо не успело лезвие, вымазанное кровью, коснуться его груди, как мощная фигура его с квадратными плечами вспыхнула сверху донизу синевато-бледным пламенем и растаяла в нем меньше чем через секунду. Кинжал, пролетев насквозь, упал и заскользил по черепице, и Баламут едва успел, прыгнув, как кошка, подхватить его на самом краю крыши.