Дракон Третьего Рейха - Олег Угрюмов

— Свят, свят, свят, — перекрестился Микола.

— Наглый, як сто нимецьких танкив. Хоч бы з хлопцами едой подилывся, так ни, все сам зъисты норовит. Ну що ты за людына? Вылазь з кущив, треба дальше идти! — приказал Тарас.

Перукарников призвал в крону:

— Эй, ты, как там тебя? Ху… Ху… колобок мандаринович! Если ты несъедобный, чего прячешься?

— Во бачиш, Перукарников, — назидательно заметил Салонюк. — Тоби теж вид голоду в незнайомой тваринке якись колобки маряться.

«Мардарин» на глаза партизанам появиться не решился, но и выдержать такого издевательства не смог:

— Я не колобок. Я Хухичета, последний из Хухичет! Мы, Хухичеты, знаем одну вещь, но зато она главная.

Он собирался еще добавить, что вообще-то Хухичета — это не хвост собачий, а странствующий дух философии и живое олицетворение народной мудрости. Он появляется там, где его не ждут, и исчезает так же внезапно, как и появился. Дает советы, которых не просят, и предрекает будущее. Впрочем, оранжевое существо не было бы духом философии, если бы не понимало, что пятеро странных людей вряд ли должным образом отреагируют на подобную информацию. И оно замкнулось в гордом молчании.

Перукарников, как существо с высшим образованием — то есть философии тоже не чуждое, — не хотел упускать случая поближе познакомиться с таким необычайным незнакомцем. Да и обещание тот произнес заманчивое.

— Что ты там про предсказания говорил?! — уточнил он.

Когда Хухичет спрашивают, они отвечают в силу врожденного чувства долга и сострадания, даже если обижены на некоторых за несправедливое сравнение с колобком до глубины души.

— Всего я вам сказать не могу, — свесился он с веточки. В воздухе повисло многозначительное молчание. — Только самое важное.

Чем значительнее артист, тем длиннее его пауза — гласит театральная мудрость. Если это так, то Хухичета гораздо больше годился на роль Ромео, нежели Тарас Салонюк. Во всяком случае, последний и не думал держать какую-то там паузу.

— Що-то нас жде? Та не мовчи, кажи як е, мы зрозумиемо.

Хухичета ощутимо преисполнился загадочности:

— Пока я вам дам только один совет. Если хотите домой вернуться живыми, ведите себя в этом лесу повежливее и смотрите повнимательнее, не то сами кому-нибудь на обед достанетесь. А мне лично надо прийти в себя, так что до скорой встречи.

И, победоносно взглянув из спасительной кроны на грустного и голодного Жабодыщенко, оранжевый шар внезапно исчез.

Салонюк горько вздохнул:

— Було бы у тебе, Жабодыщенко, трохи бильше розуму, мабуть не завдавал бы душевного болю истоте, а спочатку ее послухав. — Он потоптался на месте, а затем напустился на Перукарникова, справедливо рассудив, что дисциплину в отряде поддерживать все равно надо: — А ты теж хорош: «колобок, колобок»! Який це колобок, ты що колобка не бачив? Треба ко всему, що навкруги, обережно видноситыся. А то точно Хичета каже — повымыраемо туточки, як свыни на Северному полюси.

— Цикаво, куды вин дився? — плотоядно поинтересовался Жабодыщенко.

— А ты його сам запытай, — сварливо пред ложил командир. — Через твою повединку за раз мы ничего не знаемо, а могло бы буты все инакше.

— А шо я, шо я? — обиделся Жабодыщен ко. — Я теж йисты хочу!

— Ты вже йив сегодни! Та скилькы можна жраты?! Ты партизан на фронти чи сваха на весилли? Побьем нимцив и тоди все понаедаемось, як боровы. А зараз треба буть скромнише, зрозумив? В цему лиси за кожным кущем може чекаты небезпека! Як незнайомець не вопить «хальт» и «хенде хох», ще не треба до него наближатися, як до ридной бабуси. И муркотиты, мов кошеня, таки дурнувати фразы, як «шо ты кажешь», «мне все одно, яка у тебе назва», «е в тебе кисточки чи ни?» — и в такому роди.