Опасные желания - Эрин А. Крейг

Я понимала, что веду себя нелогично. Понимала, что в таких плотных тюках никак не могли прятаться люди. Но мне было все равно. Я устала от тревоги. Устала от беспокойства. Мне надоело каждое утро просыпаться в страхе и дурных предчувствиях.

Это было даже приятно – вступить в схватку с тревогами и сомнениями, преследовавшими меня после пожара. Я вспомнила мамины слова о том, как она вымещает злость на выпечке, и удвоила усилия, не заботясь о том, что разбрасываю по стойлу клочья сена. Мне казалось, что все мое тело заходится в крике и остановить это можно только новыми и новыми ударами вил.

А потом я задела что-то, что явно не было сеном. Вилы наткнулись на какой-то предмет внутри тюка. После секундного сопротивления зубья вонзились в цель. Я тут же отпустила черенок, но вилы, застрявшие в чем-то, остались на месте.

Мысли заметались. Я попыталась представить, что же может быть спрятано в тюках. Вилы вонзились не настолько глубоко, чтобы достать до стены, и я не помнила, чтобы в этом стойле был столб. Может, папа оставил здесь какие-нибудь запасы – например, мешки с мукой или кукурузой, припрятанные на черный день? Угрюмо поджав губы, я обхватила деревянный черенок и дернула. Вилы высвободились с влажным хлюпающим звуком и тут же упали на пол, когда я увидела окровавленные зубцы.

Мой взгляд медленно пополз вверх по стене из сена. Из дырки, проделанной мной, текла кровь. По сухим соломинкам пробежала одна струйка, затем еще и еще. Я открыла рот, чтобы закричать, но не могла издать ни звука, только хватала воздух губами, точно рыба, выловленная из воды и брошенная на пирсе.

Дрожащими руками я принялась разбирать остатки тюка. Кровь запачкала пальцы, запятнала папину тяжелую куртку. Передняя часть моей ночной рубашки была безвозвратно погублена. То, во что я попала вилами, очень быстро истекало кровью. Я вырывала солому клочьями, но кровь продолжала стекать вниз из глубины тюка, пропитывая сухую землю.

Где же оно? При всей моей дикой ярости я просто не могла вонзить вилы. И почему так неестественно тихо? Раненое существо – животное или человек – не издало ни звука. Ни тогда, когда я его проткнула, ни теперь, когда оно наверняка умирало в муках. Почему оно не закричало ни от боли, ни от неожиданности? Почему ничем себя не выдало?

Фонарь у меня за спиной замигал, отбрасывая в стойло длинные дрожащие тени, как будто пламя затрепетала от неощутимого сквозняка. Я повернулась как раз в ту секунду, когда фитиль погас, оставив меня в темноте.

– Ох! – прошептала я. Голос вернулся.

Я сунула руки в карманы папиной куртки, пошарила липкими пальцами и наконец нашла коробок спичек, которые он всегда держал при себе. Пришлось вслепую открыть створку фонаря, чиркнуть спичкой и зажечь масляный фитиль.

Фонарь ожил и вновь осветил помещение. Я переставила его в другое место, подальше от сквозняка, и вернулась к своей нелегкой задаче. Но в стойле было чисто. Тюк был распотрошен, повсюду валялись клочки сена, но крови не было.

Нигде. Ни на земле. Ни на тюках. Ни на мне.

Я ощупала папину куртку, проверяя складки и швы. Всего несколько секунд назад она была вся в жутких пятнах, а теперь вдруг стала чистой. На вилах тоже ничего не обнаружилось. Не было никаких следов того, что я кого-то проткнула. «Я не… – Я провела руками по лицу, уверенная, что достаточно моргнуть, и кровавое зрелище вернется. – Я не понимаю…» Дважды за утро я увидела нечто, а потом оно исчезло. Хотелось верить – нужно было верить, – что во всем виноваты бессонные ночи. Как только мы сделаем лепешки, мне не придется больше волноваться из-за сахара, и все снова будет как раньше.

– Боже, пожалуйста, пусть все будет как раньше, – прошептала я, так крепко сжимая пальцы, что кончики побелели.

В глубинах памяти шевельнулось неприятное воспоминание, словно тонкая хлопковая занавеска, затрепетавшая на сквозняке. Или, скорее, отголосок воспоминания. На самом деле я даже не должна была помнить эту историю. Просто однажды услышала, как папа пересказывает ее, не зная, что мы с Сэмюэлем сидим в соседней комнате и подслушиваем.

Несколько лет назад Леви Бартон, один из соседей, живших к югу от нас, вбил себе в голову, что в пещерах возле Зеленого озера можно найти золото. Он ушел на поиски, бросив жену и ферму в разгар сбора урожая. Прошли дни, потом недели. Жена не находила себе места, уверенная, что он провалился в какую-нибудь расщелину. За ним выслали поисковые отряды, но никто точно не знал, где искать. Жители города неделю прочесывали пещеры, но в конце концов сдались и объявили его мертвым.

А однажды утром Леви просто сел за стол завтракать, будто его не было всего несколько часов. Жена рассказала подругам в городе, что он вел себя как-то странно. Все время бормотал что-то себе под нос, отвечал на вопросы, которые никто не задавал, смотрел в пустые углы и кивал, как будто слушал кого-то, но там никого не было. Подруги сказали жене, чтобы не беспокоилась. Наверное, в пещерах, полных отголосков и теней, он пережил потрясение. Измученное, перегруженное сознание порождало странные образы. Он отдохнет и снова придет в себя, убеждали подруги.

Неделю спустя они зашли к жене фермера на чай и обнаружили ее за столом с киркой в голове. Леви заодно перебил всех животных на ферме, перерезав им горло. Кишащие мухами туши он побросал прямо в стойлах и в поле. Прежде чем лишить себя жизни, фермер оставил на стене сарая послание, написанное кровью:

ОНИ СМОТРЕЛИ, Я УВИДЕЛ, И БОЛЬШЕ Я НИЧЕГО НЕ УВИЖУ.

Эти слова преследовали меня, заставляя ежиться даже теплыми летними ночами, когда эта фраза неизбежно всплывала у меня в памяти где-то на границе сна. Что же такое он увидел? Вдруг Леви тоже видел кровь?

Снова раздался шелест, вырвав меня из размышлений. Звук был такой, будто кто-то на цыпочках крался по сеннику у меня над головой. Я схватила фонарь и выбежала на открытое место, стараясь повыше поднять огонек. Свет упал на темную фигуру, скользящую между столбов и жмущуюся к теням.

Помедлив всего секунду, я полезла по лестнице на сенник. Если мне снова чудится, то бояться нечего, а если кто-то и впрямь забрался к нам в сарай, нарушителя нужно поймать.

– Покажись! – крикнула я, высматривая движение в темноте. – У меня ружье, – соврала я. – Выходи сейчас же, иначе выстрелю.

– Эллери, не надо! – раздалось из-за штабеля старых деревянных ящиков, стоявшего совсем рядом. Голос звучал искаженно и слишком высоко, но я узнала бы его где угодно.

– Сэм? – прошипела я. – Что ты здесь делаешь? Ты же должен был уйти с обозом. Ты… – Я осеклась и закашлялась от ужасной резкой вони, наполнившей сенник. Такой запах стоял на свиноферме Киннардов в день бойни – металлический, едкий и омерзительно влажный. Я зажала рот и нос рукой, но это не помогло. – Что это такое?

Я не могла разглядеть ничего, кроме глаз Сэмюэля, отражавших свет фонаря и ярко сверкавших в тени. Полные паники и широко распахнутые, они казались несоразмерно огромными.

– Они мертвы, – прошептал он, и у меня внутри все оборвалось.