Наследник Осени - Тодд Фэнсток

Брофи оглянулся. Голые холмы Физендрии уходили вдаль, расплываясь и теряясь в колышущемся мареве. Примерно в полумиле от него мелькнуло белое пятно – Косарь по-прежнему шел по следу.

Брофи нахмурился. Облизал пересохшие губы. Нещадно палило солнце. Эти четыре часа «высокого солнца», как называли в Физендрии самое жаркое время дня, лучше было бы переждать где-то в тени, но он не мог позволить себе отдыхать. Да и легче бы все равно не стало. По крайней мере, при ходьбе мокрое от пота лицо освежал едва заметный ветерок. За последние полтора дня Брофи испытал такое, о чем и не догадывался, проходя подготовку во дворце. И все же не будь той подготовки, он, наверно, давно бы уже обгорел.

Нет, лучше все-таки идти, двигаться вперед, пусть даже горизонт колышется и плывет. Пусть в призрачной дымке возникают причудливые картины-миражи. С этим явлением Брофи столкнулся впервые. Впрочем, так далеко на юг заходить ему еще не приходилось. Тренту бы понравилось.

Запекшиеся губы так и не сложились в улыбку. С бутылкой «Крови сирены» Трент отправился бы даже на край света. При этом он, скорее всего, порезвился бы с какой-нибудь заблудшей овечкой да еще ухитрился бы свалить на друга вину за то, что она понесла.

Брофи покачал головой. Подходил к концу второй день путешествия, а белая тень все не отставала.

Их первый разговор был недолгим. После всего случившегося Брофи хотелось побыть одному. Он уже не знал, кому доверять, и ему требовалось время, чтобы определиться с ближайшими планами. Косарь назвался другом Беландры, но Брофи видел его впервые. Да и внезапное появление в самый нужный момент выглядело весьма подозрительным.

Вот почему он поблагодарил керифянина за помощь и сообщил, что дальше пойдет один. Остановить его Косарь не пытался, а напоследок сказал одно:

– Если не уверен, кому доверять, слушай того, кто говорит то, что ты не хочешь слышать.

Какая самоуверенность! Еще хуже было то, что Косарь не оставил его в покое, а крался позади, как охотник, преследующий раненого оленя. Что касается планов, то Брофи решил не отказываться от первоначального намерения достичь столицы Физендрии, рассчитывая отделаться от нежелательного попутчика с наступлением темноты.

Вдалеке таяли Арриданские горы, названные так в память о мифическом змее Арридусе. Говорили, что весь кряж представляет собой колючий хребет спящего чудовища, родившегося в день сотворения мира. Легенда гласила, что змей однажды проснется и проглотит землю.

В животе заурчало. Брофи проголодался так, что и сам был готов проглотить весь мир. Найти воду труда не составляло. Крохотные ключи пробивались через спекшуюся глину на склонах холмов, и там, где текла вода, зеленела пышная растительность. Обнаружить такие зеленые клочки было легко, а вот подстрелить обитавшую в них живность – гораздо труднее. Грубые самодельные стрелы упорно отказывались лететь прямо. До Физена оставалось еще три дня, и нехватка пищи обещала стать острой проблемой.

Брофи шагал до тех пор, пока солнце не перекочевало в западную четверть неба и повисло над горизонтом в ореоле оранжевых лучей. Он остановился ненадолго, напился из источника и невольно залюбовался великолепным рассветом. Застывшие вдалеке облака пламенели над острыми пиками гор. В Огндариене Брофи таких закатов не видел. Кто бы мог подумать, что небо может быть таким красивым.

Глаза слипались, а он еще не нашел места для ночлега. Оглядевшись, Брофи обнаружил уютную впадинку между двумя скалами. О лучшем нечего было и мечтать. Он развалился на песке. Прохлада! Ночи оставались теплыми, так что нужды в костре пока не возникало.

Поблаженствовав несколько минут, Брофи развязал мешок, заброшенный неизвестным другом с Водной стены. Там были две сливы, одну из которых он уже решил оставить про запас, половина хлеба и несколько листьев с найденного утром кактуса. Их мясистая плоть отличалась горьким вкусом, но была съедобна, а после дня пути вообще казалась лакомством. Брофи осторожно разрезал пополам один лист и выгрыз сочную мякоть, мечтая о десерте в виде сливы.

Настроение испортил Косарь, появившийся в тот момент, когда он приканчивал последний лист.