Капитанская дочка для пирата - Мирослава Адьяр

Потерять сейчас единственный шанс на спасение из-за своей гордости, будет страшнейшей моей ошибкой.

Что-то внутри шуршит. Жива! От радости резко распахиваю дверь, но на лицо надеваю бесчувственную маску. Кажется, огромная тень отскакивает от моих ног на потолок. Девушка сидит в том же месте, где я ее оставил. Грязная. Растрепанная. Но все такая же коварно красивая. Зараза! Синие блюдца распахнуты и блестят ненавистным огнем.

Да, можешь ненавидеть меня. Только живи.

Наклоняюсь и протягиваю ей руку.

– Идем, красотуля. Согрею тебя и накормлю. Хватит дуться. Губы пересохли, пить же хочешь. Зачем упираешься?

Замирает и смотрит, как на скользкого кальмара, протянувшего щупальце. Терплю и не отвожу взгляд. Пусть. Только бы согласилась выйти и поесть, а дальше я придумаю что-нибудь. Приструню и заставлю помочь.

Она будет сопротивляться, я чувствую это нутром, вижу в глубине зрачков. И не могу не признать, что этот не гаснущий костер протеста заводит. Я будто вернулся на много лет назад и с восторгом смотрю на бушующее море. Яростное, дикое и дурманящее кровь.

Сердце отплясывает в груди, а фурия что-то обдумывает, и время тянется невыносимо медленно.

Вдруг она кивает и вкладывает тонкие пальчики в мою ладонь. Опускает ресницы и позволяет себя поднять, даже ненароком прислоняется к груди, всего на мгновение, но я чую подвох.

Море никогда не сдается. И во время шторма оно перемелет твои кости, если позволишь себе хотя бы минутную передышку.

Стискиваю зубы и стараюсь не дышать, потому что, даже сквозь пот и грязь, от нее одуряюще пахнет ландышами.

Главное не терять бдительность.

Малейшая возможность, и тонкий налет беспомощности растает, как дым, обнажив острые когти и зубы.

Мог бы, не дышал бы, но умирать и воскресать на глазах строптивицы последнее, что я решусь сделать. Стискиваю ее сильней, прижимая к себе за талию. Девушка глухо стонет, сомкнув бледные губы. Она едва на ногах стоит, но в глазах не умирает убийственное пламя.

Промораживает своим взглядом капитанская дочка. Веду плечом, смахивая ползущий по спине холод. Кажется, что с потолка на меня ледяная вода капает.

– Как звать тебя? – спрашиваю первое, что приходит в голову и веду пленницу к выходу. Осторожно, медленно. Будто боюсь сломать.

Отворачивается и в глаза не смотрит, вздрагивает сильнее, когда добираемся до двери.

– А-ария, – она морщится, стоит нам шагнуть на палубу. Цепляется за мою руку и тихо шипит. Слишком сильно сдавил. Мрак ее раздери, будто из стекла сделана. А гонору на сотню воинов хватит! Бросаю взгляд на рану и недовольно хмурюсь. Повязку бы сменить. Она и так слишком уж горячая и дышит тяжело, не хватало еще, чтобы залихорадила. Захлопываю дверь и веду к каюте, не обращая внимание на жадные взгляды мужиков.

– Ария, – повторяю, едва попадаем в полумрак. – Фурия, – добавляю, когда свет от люнн согревает холодным пламенем её волосы.

Девчонка ощутимо вздрагивает в моих руках, но ничего не говорит. Слишком уж она покорная, подозрительно все это. Когда добираемся до каюты, она замирает в нерешительности и смотрит почти испуганно.

Чего же ты только сейчас заартачилась, красотуля? Дергается, но я держу крепко, втаскиваю ее внутрь и закрываю дверь. Медленно проворачиваю ключ в замке и вешаю его на шею. Все-таки идти с кем-то такого роста, как Ария, дьявольски неудобно, приходится размять затекшие плечи.

Поворачиваюсь к девчонке, а у нее глаза блестят и мечутся из стороны в сторону, а на дне зрачков паника, почти ужас.

Отступать некуда, разве что прижаться поясницей к краю стола. Ее губы бледнеют и подрагивают, будто еще чуть-чуть и сознание потеряет прямо здесь. Алый огонь волос по плечам рассыпается, а в прорехе виднеется глянцевая кожа и тугие сосочки. У меня голову ведет от этой картины, но стискиваю кулаки и остаюсь стоять на месте. Я ее сюда не для удовольствий привел, а для дела.

– Душ там, – не говорю, а приказываю и показываю в сторону. А девчонка стоит, как каменная, и молчит. – Или ты сама, или я тебя выдраю так, что ничего не захочется, кроме ласки.

Прищуриваюсь и слежу за ее реакцией. Ну-ну, что на это скажешь?

– Мне что, при тебе м-мыться? – в глазах уже не просто паника, там шторм похлеще тех, что настигали меня у самых дальних закутков этого мира.

– Нужна ты мне, – фыркаю. – Иди уже.

Отлипает от стола и неуверенно ступает в соседнюю комнатушку. Пальчики за лохмотья цепляются, чтобы прикрыться, а коленки так дрожат, что мне даже становится смешно.

Фурия-фурия, зубочисткой своей перед лицом размахивает, жрать отказывается да нос задирает. А как в логово хищника попала, так и все!

Стух костер революции.

Пока она плещется, я от греха подальше выхожу в кухню. Суп-пюре с креветками самое то, чтобы на ноги ее поставить. Оценит ли? Да мне все равно, лишь бы ласты не склеила. Медуза рыжая. А глазища какие, умели бы резать – давно бы из меня морскую капусту сделали.

Когда возвращаюсь назад, вода еще льется. Долго что-то. А вдруг девке плохо стало?

Жду еще несколько минут, а они тянутся, как корабль на северном полюсе, когда лед пробивает. Медленно, спокойно. Тьфу ты! Да где там спокойно?!

Хожу по каюте, стирая дорогой сирвийский ковер, а вода все течет, течет…

Так, хватит!

Распахиваю дверь в душевую.

Девчонка дергается и бьется больной рукой об выпирающий из стены кран. Морщится от боли и только через секунду понимает, что на ней ни единой нитки, а я пялюсь во все глаза. Внутри возбуждение смешивается с глухой злостью. На нее, на себя. Взгляд скользит по белой коже и застывает на тонком узоре, тянущемся по ключицам. Ветка цветущего папоротника. Настолько искусная, что мне кажется листики сейчас зашевелятся.

– Я уж подумал, ты тут утонула, фурия. Скорость явно не твоя сильная сторона.

Она обхватывает себя руками и сжимается, как еж, что готовится выпустить колючки.

Скрываю с крючка у двери полотенце и бросаю в нее. Прикрылась бы уже скорее, ради всего святого! Зажмуриваюсь, всего на мгновение, а перед глазами волосы алые и соблазнительный изгиб молочно-белого бедра.

– Заканчивай! – рявкаю, а голос предательски ломается. – Поешь и поговорим.

А когда выхожу, хочется половину каюты разгромить.

Заноза мелкая, я же тебя вытравлю из головы, из натянуто-напряженных жил и жара в паху. Всего лишь смазливое личико, всего лишь я голоден, всего лишь несносный запах ландышей. Как яд проникает в кровь и заставляет дергаться в последних конвульсиях.

Все-таки грохаю по стене ботинком, отчего люнны тревожно разлетаются и забиваются в углу, будто живые светляки. Становится мрачно, как в склепе. Как в моем сердце.