Сказки на костях - Ксения Власова

– Шестнадцать, – тихо ответила Аленка.

С моих губ сорвался вздох. Совсем молоденькая!

– Жизнь у меня отняли, украли под шумок, – едва слышно продолжила она. – С каждым днем мне все хуже и хуже, смертушка уже за спиной стоит и в затылок дышит. А я все думаю: за что мне такой крест достался? Разве обязана я чужую шкурку донашивать да в могилку за другого ложиться?

Кощей впервые за все это время промолчал, отрешенно всматриваясь куда-то за плечо Аленки. Взгляд его потемнел, сделался мрачным. С лица сползла привычная улыбка. От нее осталась лишь тень, притаившаяся в уголках чуть приподнятых губ.

– Не должна, – сурово бросила я и поднялась из-за стола. – И не станешь!

– Кем ты себя возомнила? – буркнул Кощей мне в спину.

Я обернулась лишь на миг и серьезно ответила:

– Костяной ведьмой.

Скрипнули плохо смазанные петли, дверь отворилась, и на меня пахнуло теплотой и куриным пометом. Солнечный свет, бьющий из-за моей спины, клинками разрезал земляной пол курятника, мазнул стены и позволил рассмотреть соломенные гнезда. Сидящие в них несушки при виде меня подняли недовольный гвалт, но я лишь поморщилась. Даже шикать не стала: бесполезно.

Взгляд метнулся к жердочкам у стены. Там, нахохлившись, дремал петух – мой защитник от теней, друг по полуночным бдениям. Пышный черно-алый хвост сонно покачивался, как лодка на волнах. Из клюва вырывалось тихое посапывание – столь беззаботное, что к горлу подступил ком.

Стоило сделать шаг, как шелест соломы на полу разбудил петуха. Ярко-оранжевые глаза с черным зрачком распахнулись и воззрились на меня с недоумением. Чем дольше мы смотрели друг на друга, тем явнее недоумение в петушином взгляде сменялось подозрением. В какой-то миг я готова была на крови поклясться, что умная птица все поняла. Ее клюв широко, изумленно распахнулся.

– Прости, Петя.

С моих губ сорвался тяжелый вздох, я чуть покачнулась вперед, и тотчас же петух стремительно, точно горный орел, метнулся в мою сторону. Он проскочил между моими ногами так ловко, что я и охнуть не успела. Рука схватила пустоту и краешек хвоста. В воздухе заплясали короткие черные перья, а еще парочка осталась в моей ладони.

– Петя! – в сердцах воскликнула я. – Не делай мою ношу тяжелее!

В ответ до меня донеслось кукареканье – мрачное и приглушенное. Как только я вышла из курятника, оно оборвалось резко, будто гусельная струна. Коварная птица спряталась где-то во дворе и разумно не подавала голоса, чтобы ее не нашли.

– Петя-петушок, – ласково позвала я. – Выходи, дружок!

Прогуливающиеся рядом куры посмотрели на меня, как на дитя неразумное. Казалось, даже они понимали, что последует за поимкой беглеца.

Я обошла колодец, гору дров под навесом и направилась к баньке. На душе скребли кошки, да так лихо и настойчиво, как умеют разве что уличные разбойницы. Где-то внутри разрасталась ноющая рана. Взгляд то и дело возвращался к воткнутому в пень топору. Его острое лезвие играло на солнце растекшимся серебром. На миг даже почудилось, что на холодном железе промелькнуло лицо Красна Солнышка – любопытное, насмешливое. Я моргнула – и морок пропал.

– Петя-петушок, дам тебе зерна мешок!

Голос сорвался на крик, и мне самой от себя стало тошно. Грусть, злость, отчаяние – все смешалось и рвало сердце на части, как свора собак брошенного им зайца. Ветер швырнул в лицо костяную пыль и пару зеленых листочков. Они мягко коснулись щеки, а затем прилипли к губам, точно ласковый, украдкой подаренный поцелуй. Я осторожно поймала листок и повертела его на свету: мать-и-мачеха. В горле запершило, и пришлось кашлянуть разок-другой, чтобы унять закипающие в уголках глаз слезы.

– И тебе привет, матушка…

Беглец нашелся за баней – в узком проеме меж ней и забором из черепов.

Петух взглянул на меня как на предательницу и угрожающе наклонился вперед. Алый гребешок криво свесился с головы, будто наспех надетая шапка. Лапы со шпорами прошлись по песку, оставляя на нем росчерки когтей. Всем своим видом птица говорила, что не сдастся без драки и станет биться до последней капли крови.

Все решилось проще. Как оно зачастую в жизни и бывает. Из узкого окна бани высунулся ее хозяин и набросил на петуха рыболовную сеть. Миг – и барахтавшаяся в ней птица оказались в моих руках.

– Благодарствую, – крикнула я баннику. – Забыт твой должок, но за мной больше во время купания не подглядывай!

Банник буркнул в ответ что-то отдаленно похожее на извинения и торопливо скрылся. Оно и к лучшему, у нас с ним вечно не ладилось – ни разговор, ни дела. С домовым было полегче.

Оплетенный сетью, точно паутиной, петух застыл и даже не дернулся, когда я потащила его к старому пню с воткнутым в него топором.

– Васька-охотница добычу несет, – заметил Кощей, когда я прошла мимо избушки. – Нет-нет, яхонтовая моя, не волнуйся, птиц она рубить умеет. Справится.

Последнее уже было сказано не мне, а нашей гостье, да с таким медом, что я лишь фыркнула. Пускай резвится, – видать, совсем заскучал в избушке. Я-то к его чарам привыкшая, к Яге и вовсе на кривой козе не подъедешь, а Кощею чувства да страсть подавай… Он без этого хиреет, загибается, как сад без должного ухода.

Пень возник на пути так резко, что я едва не налетела на него. Петух, кажется, даже дышать перестал. Разделяющий нас топор мрачно сверкнул в лучах солнца.

Я ухватилась за гладкую, затертую многочисленными прикосновениями ручку и, потянув на себя, забросила топор на плечо. Курицы, гуляющие по двору, рассыпались в стороны и исчезли, как леденцы, вытащенные из кармана и брошенные перед детворой.

– Ку-ка…– мрачно начал петух, точно ему позволили сказать последнее словечко. – Ку-ка-ре-ку!

И вновь наши взгляды встретились. Мой – уставший, полный печали, и его – заволоченный мольбой и надеждой.

– Да не по своей я воле, Петя…

Тот повесил яркую головушку так быстро, будто в чистый омут заглянул и в отражении, идущем рябью, свою долю и признал. Оранжевые глаза моргнули и зажмурились.

В этот миг я приняла окончательное решение.

Где-то далеко в бескрайней синеве неба раздался задорный мужской смех.

– Принесла?

Я кивнула и протянула Яге куриные лапы. Она не глядя бросила их в котелок, откуда уже валил серый дым вперемешку со смрадом. Я прикрыла рукой нос, но запах был столь едкий, что едва глаза не выжег.

– Пусть настоится, – проговорила Яга.

Она без спешки, обстоятельно, обтерла руки тряпицей и шагнула к Аленке, сидевшей за столом – уже пустым. В распахнутые ставни заглянуло вечернее солнце. Огненный шар медленно катился к горизонту, оставляя на зеленых сосновых верхушках дорожки расплавленного золота.

– Ну что, красавица, – сказала Яга спокойно, – пора вернуть тебе то, что по праву твое.

Тонкие пальцы, усеянные перстнями, крепко сжали красное яблоко – сочное, спелое, пахнущее медом и иноземной сладостью. Я невольно сглотнула, хотя и не была голодна. Ноздри затрепетали: от яблока разило ворожбой за версту. Такой соблазнительной, что даже голова кругом шла. Я покачнулась. Кощей, стоявший рядом, поддержал меня за локоть. Я обернулась через плечо и с благодарностью кивнула ему.

Аленка, будто во сне, будто не веря, медленно встала с лавки.

– Это…

– Оно-оно. То, что ты искала.

Дрожащая старческая ладонь перехватила яблоко. Миг – и по комнатке разнесся смачный хруст. Аленка успела съесть половину угощения, когда ее тело скрутила боль. Рот распахнулся в беззвучном крике, лицо исказила мука. Она рухнула и, словно борясь с пожирающим ее огнем, принялась кататься по полу. На ее ноги тут же намотался домотканый половик, спеленав ее как дитя, а на голову опустилось слетевшее с лавки полотенце, вышитое цветами и колосьями.

– Терпи,