Наследник Громовержца - Олег Авраменко

— Ни черта ты не понимаешь, — любезно сказал отец. — Зевс шестьсот лет метал молнии с Олимпа, пока не задолбался. К тому же он был знаменит не только своими грозами. Вот проживёшь хоть пару столетий, сумеешь оправдать хоть на десятую часть те щедрые авансы, которые тебе раздают, тогда и сможешь говорить, что понимаешь Зевса.

— А я не собираюсь оправдывать ничьих авансов, кроме своих собственных, — ответил я сердито. — Мне по барабану, чего от меня ждут. Я стану тем, кем сам хочу стать.

Отец пристально посмотрел на меня. Я стойко выдержал его острый, испытующий взгляд и глаз не отвёл.

— Это правильные слова, Феб, — произнёс он. — Вот только твоя злость совершенно излишня, она свидетельствует о слабости и неуверенности в собственных силах. Если тебе действительно до лампочки, то живи своим умом и не обращай внимания на всю эту болтовню о наследнике Громовержца.

Я вздохнул.

— Легко сказать: «не обращай внимания». Это здорово раздражает… А ещё говорят, — закинул я удочку, — что я должен стать твоим преемником на посту понтифика.

— Да, — подтвердил отец, — такие разговоры имеют место. Но они преждевременны. Безусловно, у тебя есть все задатки сильного лидера, да и харизмы хватает, однако твой потенциал ещё нужно реализовать. Вот лет через тридцать-сорок будет видно, на что ты годишься.

— У меня не тот склад характера, — заметил я. — И в будущем это вряд ли изменится. Мне совсем не по душе административная работа.

— Думаешь, мне она нравится? — с горечью рассмеялся отец. — Да будь моя воля, я бросил бы всё, вернулся на свою любимую Землю Аврелия и снова стал бы командовать неаполитанской армией. Я воин, а не политик. Но Янус решил сделать меня понтификом — а он, когда захочет, бывает чертовски убедительным.

— Тем не менее один раз ты ему отказал.

— А потом целых сто лет чувствовал себя виноватым перед ним. Ощущение не из приятных, доложу тебе. Поэтому прими мой совет: если в будущем он предложит тебе должность, лучше согласись, отмотай свой срок и живи дальше со спокойной совестью.

Я покачал головой:

— Ну нет уж. Лучше я сделаю так, чтобы он вообще не предлагал.

Наш разговор прервал тихий стук — но не во входную дверь, а в дверцу шкафа между книжными полками. На самом деле там находился не шкаф, а «ниша» — небольшая комнатушка, где защитные чары, предохранявшие дворец понтифика и весь город Олимп от внешнего вторжения, были несколько модифицированы, чтобы пропускать адептов Источника.

— Открыто! — рявкнул отец.

Дверца распахнулась, и в кабинет вошла стройная русоволосая девушка в белой блузке с галстучком и коротенькой клетчатой юбке. Этот наряд, вкупе с небрежной причёской и невинным выражением лица, делал её похожей на примерную школьницу. Моя тётя Дейдра, мамина сводная сестра, многие годы экспериментировала со своей внешностью и в конце концов выбрала себе облик совсем молоденькой, ещё незрелой девчонки. Выглядела она лет на четырнадцать — пятнадцать и обычно вела себя соответствующим образом. Причём играла свою роль настолько убедительно, что даже её сын, мой друг и ровесник Гленн, ещё в детстве перестал называть её мамой и относился к ней скорее как к сестре. Говорят, что истинный возраст ведьмы можно прочесть по глазам, но в случае с Дейдрой это правило не срабатывало. В её озорных карих глазах не было видно ни прожитых лет, ни приобретённого с годами житейского опыта, ни следов разочарований, которые она испытала в своей долгой жизни.

Сколько себя помню, Дейдра почти безвыездно жила в Авалоне, и главным её занятием (если вообще не единственным) была забота о колдовской детворе. Она преподавала основы магии самым младшим ученикам — от шести до десяти лет, а также вела многочисленные факультативы по разным колдовским предметам для старшеклассников. Дейдра была хорошей учительницей, и дети обожали её, особенно подростки — не в последнюю очередь потому, что она была похожа на них, и в её присутствии они чувствовали себя свободно и раскованно. В своё время я тоже посещал её занятия, хотя не постоянно, а периодически — после того, как родители разошлись, я по три месяца в году проводил в Доме Источника. С уроками Дейдры были связаны мои лучшие школьные воспоминания, я многому у неё научился и очень её любил.

— Ради бога, Дионис, — сказала Дейдра с обворожительной улыбкой, — не надо так орать. Я же не глухая. И кстати, всем привет. Как делишки?

— Нормально, — буркнул отец без особого энтузиазма. — Рад тебя видеть.

— Я тоже, — заверил я, вставая с кресла. — Ты по мою душу?

— Ага, — кивнула Дейдра. — Твоя матушка попросила сбегать за тобой.

Я сразу всё понял:

— Так Диана снова забыла обо мне?

— Угадал. У неё и Бренды не сошлись результаты каких-то расчётов, и сейчас они спорят, чуть ли не дерутся, каждая доказывает свою правоту.

Отец фыркнул:

— Ну, это в их стиле. Держу пари, что ошиблась всё-таки Бренда, но она ни за что не признает этого, пока не вмешается Колин и не утихомирит её.

— Что верно, то верно, — согласилась Дейдра. — Пенелопа уже вызвала его.

— Кстати, как она поживает? — словно между прочим поинтересовался отец.

— Нормально. Снова пишет отцовский портрет.

— О, Тартар! — закатил я глаза к потолку. — Какой уже по счёту? Сотый, сто пятидесятый?

— Всего лишь семьдесят третий, — уточнила Дейдра. — К тому же это будет особенный портрет. Специально для него Пенелопа уговорила отца обзавестись бородой.

— Серьёзно? — рассмеялся я. — С ума сойти. Бородатый Артур — это круто! Зрелище, должно быть, отпадное.

— Ещё какое. Вчера за ужином Морган и Шон ржали, как два придурка. Тошно было смотреть… Ну что, Феб, пойдём?

— Пойдём, — сказал я и направился к двери «ниши». — Пока, отец.

— Пока, — ответил он. — И… это…

— Да, конечно. Обязательно передам маме привет. И Люси тоже.

— Счастливо, Дионис, — сказала Дейдра. Она вошла вслед за мной в «нишу», закрыла дверь и взяла меня за руку. — Поехали.