Тепло ли тебе - Алиса Чернышова

Хоть сколько-нибудь волновались обо мне только братец-тис, сестрица-боярышник и тот кленовый придурок с соседней горы. Но даже они пришли со временем к выводу, что учить меня нормальному для ши поведению — дело скорее безнадёжное.

Не то чтобы они по определению ошибались, собственно. Они просто не учли одного важного фактора: я оказался удачлив.

Началось всё не особенно оптимистично: однажды, в нашу рощу пришли лесорубы.

Как должно быть понятно из контекста, это вполне могло стать для меня, зависимого от единственного дерева, началом конца. На что я смотрел без особенной радости, но с умеренной степенью равнодушия. Смерть моего дерева на тот момент значила также гибель для меня, и, в отличие от некоторых своих братьев и сестёр, я не был готов сделать всё, чтобы продолжить существовать. Многое, возможно… Но — не всё.

Я гордо отказался от предложения братца-тиса убить лесорубов, например. Он, пожалуй, смог бы: уже на тот момент, братец мой не зависел от конкретного дерева и контролировал приличную часть леса. Однако…

Мне сложно это объяснить; наверное, мне просто было жаль людей. Что, как мне не раз и не два намекали, качество, с успешным существованием духа вроде меня сложносовместимое — но всё ещё.

Умрут эти лесорубы, придут другие, так рассуждал я. И полагался на свою удачу — мол, может быть, моё дерево им не понравится даже! О чём волноваться раньше времени?..

А потом один из них уснул прямо под моим деревом.

Зимой.

В лютый мороз.

Позже, с высоты опыта, я узнал, что, когда человека кто-то стукнул по бошке поленом и оставил под деревом зимней ночью, да ещё и в человеческий праздник, когда все по домам сидят, — это как бы не про сон, и даже не про стандартную ситуацию. Но тогда людей я видел только издали, а знал о них и вовсе только из описаний братца-тиса, который… В общем, я его люблю, но его мнение о людях, как я знаю теперь, объективным назвать сложно.

Тогда мне было не с чем сравнивать.

Всё, что я знал — что человек “уснул” прямо у меня под деревом, и я не был уверен в том, как к этому относиться вообще. То есть, с одной стороны, у него всё ещё было с собой то самое пугающее железо, что обжигало мою сущность и в целом вызывало ряд негативных эмоций. С другой, это было поразительно интересно! Настоящий человек! Вблизи эти человеки оказались даже интересней, чем издалека!..

Но с тем, что остался со мной, было что-то слегка не так.

Он очень быстро холодел. И на примере бельчат, что зимовали в моём дупле, я знал, что это в среднем не очень хороший знак.

По аналогии, с человеком я поступил точно так же, как в своё время с бельчатами: наполнил его энергией, разгоняя тепло по жилам, позволяя этой странной маске из плоти, которую носят так называемые “живые”, восстановиться.

Будь рядом со мной братец-тис, он бы настучал мне по голове за бессмысленную растрату энергии и общий идиотизм.

К счастью, братец-тис на тот момент уже научился покидать лес и наверняка в честь праздника гулял где-то среди людей на тракте, мороча голову очередному барду — благо имел он к ним поразительную слабость.

В любом случае, я остался один и сделал то, что большинство моих собратьев посчитали бы чистой воды идиотизмомом: я вливал и вливал в него энергию, которая мне самому вообще-то была очень даже нужна.

Люди, как оказалось, в этом смысле куда прожорливее бельчат, но не так уж отличаются от тех же оленей. Дело пошло на лад, и в какой-то момент я мог уже расслабить ветки и просто прикрыть человека ветками своего дерева, вливая в него очень умеренное количество энергии.

Человек знай себе спал, местами даже похрапывал. Но это не так интересно, интересное началось, когда он проснулся; дело в том, что он, наполненный моей энергией под завязку, сумел меня увидеть.

Что произошло, я, дух неопытный, понял не сразу: знай себе осторожненько встряхнул снежное одеяло, чтоб человеку было удобнее, да укутал удобнее пихтовыми ветками. А что человек застыл и на меня таращится… Ну я вас прошу, это люди. Они — как новорожденные олени: куда голову повернули, туда и смотрят.

Ну, или так мне казалось.

Что жизнь моя осложнилась, понял я только тогда, когда человек принялся молиться. Кому именно, я не уловил, но на всякий случай слегка отошёл от него и улыбнулся успокаивающе — не нервничай, мол.

Человек выкопал себя из снега, нервно покосился на меня, потом — туда, где у него вчера были раны, ничего не нашёл, снова вытаращился на меня… Я к тому моменту был полон дурных предчувствий: не раз мне говорили, что люди, если нас случайно увидят, потом ходят и всячески изгоняют, что в лучшем случае слегка неприятно, а в целом может и вовсе плохо кончиться…

Я не видел особенных альтернатив, потому просто попытался выглядеть таким добрым и милым, как только возможно. Не то чтобы у меня полноценно вышло, но, по крайней мере, у меня хватило ума считать образ прямо из человеческого разума — самое первое не-угрожающее, за что удалось зацепиться.

Позже, именно в этом облике меня сваяли на статуе в центре городка. Именно этими изображениями торгуют на зимних ярмарках, и сила человеческого внимания поддерживает меня именно в этом обличье. Таким образом, выбирая себе временное лицо, я определил свою судьбу на много столетий вперёд, установил свой основной облик — но тогда я, конечно же, этого не знал.

Человек, разглядев моё новое обличье, слегка расслабился. Он всё ещё двигался бочком-бочком, не теряя меня из виду, но в итоге спокойно себе ушёл, оставив меня в раздумьях о моей печальной судьбе.

И о том, что делать, если (когда) изгонять придут.

Ничего толкового на эту тему не думалось, да и в целом ситуация вызывала у меня нечто сродни печальной меланхолии. Братец-тис, который в теории мог бы прийти и прочесть мне лекцию на тему правильного обращения с людьми, всё ещё где-то пропадал, а сам я всегда был существом слишком ленивым и рассеянным, чтобы всерьёз строить какие-то планы на этот счёт…

Люди пришли через несколько дней; их привёл тот,