Голубая кровь - Олег Угрюмов

Ведь Руф очень хорошо помнил, что умер.

Болело все тело. Особенно докучал хребет, горевший огнем, и грудь, в которой переворачивалось что-то колючее и громоздкое при каждом вдохе и выдохе. Немилосердно ныла голова.

При все этом лежать оказалось на редкость уютно и даже приятно, словно он парил, подвешенный в облаке легкого пуха, и уставшее, измученное тело не испытывало ни малейшего неудобства. Болело — да. Но ничего не давило, не мешало, не упиралось в спину или бока.

Кроме того, не было жара или озноба. Легкая прохлада окутывала его с ног до головы, и это состояние никоим образом не вязалось с пережитыми мгновениями умирания.

Он очень хорошо помнил, как вошел ему в спину острый клинок раллодена. Звук был отвратительный, словно трещала толстая ткань и чавкала влажная земля…

Помнил страдальческое лицо Килиана, которому наверняка было больнее, чем тому, кого он убивал предательским ударом…

Впрочем, почему предательским? Он знал, что происходит за его спиной, и был согласен с этим. И Килиан знал, что он все понимает и что согласился. Иначе все было бы по-другому: он, Руф, равнодушно (или не равнодушно) глядел бы, как корчится на земле его брат и как с каждым словом выплескивается из умирающего темная кровь и вздуваются под носом красные пузыри…

Помнил, как широким густым потоком вытекала из него жизнь, как немело тело, как члены цепенели и на веки опускалась свинцовая тяжесть.

Сон.

Вечный сон.

/Он должен был сбросить меня вниз, в пропасть. У него не было другого выхода. Иначе меня нашли бы с такой неудобной раной и Килиана замучили вопросами. Он не мог не подумать об этом… А после падения с такой высоты я уже не мог выжить, даже если допустить, что я выжил бы после такого удара. Может, ему кто-то помешал? /

И Руф Кайнен вопреки всему ощутил острую тревогу за брата — жив ли он? Что с ним? Ненависти не было, равно как и желания отомстить. Он сам не хотел сопротивляться и принял как должное жестокое, но неизбежное решение Килиана — теперь уже неважно почему. Нынешний Руф почти не помнил причин, по которым согласился умереть.

/И все-таки интересно, что со мной случилось и где я сейчас./

Совсем рядом, где-то возле уха, послышался странный звук — нечто среднее между сопением и тихим свистом. Затем Руфа посетила мысль:

/чужая мысль/

— Ну, как ты, человек? Тебе лучше? Возможно, что на самом деле фраза была составлена как-то иначе, но человек услышал именно это.

«Мне больно, и, значит, я жив. Это уже немало», — подумал он, пытаясь одновременно с этим разлепить пересохшие губы.

— Не мучь себя. Мне не нужно слышать твой голос, — сказал незримый собеседник.

Крохотные (пальчики? ручки? лапки?) засуетились по его несчастному телу, совершая массу беспорядочных, с точки зрения Руфа, движений.

— Твои раны заживают. Но вы, люди, очень хрупкие существа, поэтому я не могу предвидеть, как долго продлится моя работа по починке тебя.

/Выздоровление…/

Он попытался подсказать нужное слово, однако собеседник возразил:

— Ты не умеешь сам затягивать раны — тебя нужно чинить. Но я начну изучать тебя и постигну тайны твоего строения. После этого я смогу точнее рассказать тебе о будущем твоего тела.

«Кто ты?» — подумал он.

Существо уже шелестело и шуршало в изголовье:

— Шетшироциор.

И перед тем как уплыть в забытье, Руф подумал, что это слово ему не совсем незнакомо…

Оказалось, что он видит в темноте гораздо лучше, чем прежде.

Затем Руф с некоторым изумлением обнаружил, что его тело, несмотря на боль, существует отдельно от него. Он не чувствовал ровным счетом ничего — ни голода, ни естественных потребностей. И от этого ему стало не по себе, будто он взял чужую вещь без спроса и теперь пользовался ею. Но ведь настоящий хозяин может в любую минуту предъявить свои права…

Шетширо-циор явно приходил не один. За ним перемещались, немного ниже того места, где покоилось тело человека, несколько неярких пятен желтовато-зеленого рассеянного света. Скорее всего их кто-то приносил, но Руф не тревожил своего посетителя глупыми расспросами.

Чем освещают это странное место — не самое непонятное в его жизни.

/Где бы я ни был, меня лечат. Нужно набираться сил. Чем необычнее и неожиданнее будет ответ на главный вопрос, тем больше их понадобится, чтобы продолжать жить.

Нужно привыкнуть к тому, что я умер. И мне до меня вчерашнего просто не может быть дела. Какое мне дело до погибшего под Каином молодого воина?/

Время текло мимо Руфа, не задевая его, и только регулярные появления шетширо-циор являлись доказательством того, что он существует. Обычный человек начал бы в такой обстановке сходить с ума. но юноша с его ледяным спокойствием, которое не раз изумляло и даже раздражало соплеменников, не терзал себя неразрешимыми вопросами.

Некогда он сумел достойно принять смерть.

Сейчас оказалось, что он может так же достойно принять и неведомо кем подаренную жизнь.

Он понимал, что не хочет есть, и не требовал еды, хотя само состояние казалось ему весьма непривычным.

Он не испытывал жажды и потому никогда не заговаривал с посетителем о воде, хотя и не мог вообразить, что так изменило его.

Он почти ничего не видел во тьме, где постоянно пребывал, однако сумел внушить себе, что бесполезно требовать света у своих гостеприимных хозяев (хитрых тюремщиков?), раз уж они сами его не оставляют.

Оказалось, что его поведение оценили.

— Ты спокоен, человек, — заметил однажды врачеватель. — Это нас радует, но и удивляет. Ты хочешь задать какие-нибудь вопросы?

— Конечно хочу, — сказал Руф, не желая обидеть собеседника. Кроме того, естественно было бы проявить любопытство — вот он и проявил его.

На сей раз, отвечая, он воспользовался голосом, и негромкое эхо подхватило его слова, исковеркало их и протащило дальше, вглубь (пещеры? коридора? зала?). Ему не понравилось, как прозвучал слабый и неровный голос со срывающимися интонациями. Это было неуместно.

— Спрашивай, — сказал шетширо-циор, ловко переворачивая безвольное тело, и мелкие уколы в области лопаток подсказали Руфу, что именно там рана выглядит хуже всего. Затем он ощутил себя шелковым ковром, который штопают тончайшей нитью, стягивая рваные края уродующей его дыры.

— Как мы с тобой разговариваем?

— Просто, — отвечал врачеватель. — Я вижу твои мысли, ты видишь мои. Потом наш разум переводит эти мысли в знакомые нам слова. Я не произношу ничего похожего на то, что ты слышишь, и даже не знаю, что именно представляется тебе. Но это не важно. Важно, что мы вполне способны понять друг друга. Еще что-нибудь?