Новая инквизиция - Александр Щеголев

Но Инквизиции не стало. Снова не стало. И никакая другая организация ей на смену не пришла. Хватит, дескать. Устал народ от казней. И началось…

Вновь, в который раз, появились якобы давно уничтоженные волхвы. Полилась кровь жертв на алтари почерневших идолов. Ведьмы колдовали сначала с оглядкой, потом смелее и смелее – и к середине царствия Бориса никого не удивляло лето без единого дождя или снегопад в июле. Урожаи пропадали на корню.

Голод не заставил себя ждать. Страшный, лютый. Снова люди пожирали своих мёртвых. И не всегда – уже мёртвых. Доведённый до отчаяния народ был готов пойти за кем угодно. И этот кто-то нашёлся.

Царевич Димитрий.

Сын царя Иоанна Васильевича.

Или – вор, самозванец, беглый монах Лжедимитрий…

И то, и другое было верно лишь отчасти. Тело убиенного в Угличе царевича мирно лежало в гробу, но самозванцем Лжедимитрий не был – действительно ощущал себя сыном Грозного: помнил мать, Марфу Нагую, помнил все своё детское окружение, все ребячьи забавы и игры… Последующие десять лет были подёрнуты для наречённого Димитрия как бы туманом не то беспамятства, не то болезни.

Обряд Наречения (или квазиреинкарнации) проводил в Сандомире Гаврила Ртищев при помощи двух монахов-иезуитов, чьих имён история не сохранила. И ещё несколько страшноватых обрядов успел исполнить бывший инквизитор…

Дальнейшее хорошо известно: триумфальный въезд в Москву Самозванца, краткое его царствие и убийство, и второе Наречение,[9]неудачное (от Гаврилы Ртищева братья Мнишеки к тому времени поспешили избавиться)…

А потом Россию закружил кровавый водоворот Смуты, с каждым витком набирая силу, вовлекая все новых людей… Как остановить смертельную для страны круговерть? – задумывались многие, и никто не находил ответа. На смену убитым самозванцам приходили другие, пламя мятежей докатилось до самых окраин и снова возвратилось к столице – с утроенной силой. Казалось, люди сошли с ума. Их можно было убить, но никак не получалось образумить.

Среди немногих, понявших, что сталь огня не погасит, был боярин Семён Васильевич Прозоровский. Он воевал, насмерть рубился с тушинцами, отбил литовцев от Дорогобужа – и одновременно встречался и говорил с мудрыми старцами из Троицы и других мест, рылся в ветхих пергаментах монастырских хранилищ… Из этих встреч, и разговоров, и разобранных смутных пророчеств рождалось понимание – нужны люди, способные сразиться с нахлынувшей бедой не только огнём и булатом… Нужна Инквизиция.

Все кончилось в 1614 году – быстро и разом. Вчера ещё полыхал пожар от края до края страны – и все прекратилось. Хоть и бродили по лесам отчаянные ватаги шишей, и топтали русскую землю копыта конницы Лисовского, и король Сигизмунд запоздало требовал московский престол для своего сына… Но кончилось всё. Люди убивали друг друга уже по инерции, по привычке, с удивлением: зачем? для чего? что произошло со страной и с нами?

Все изменила одна триединая жертва, принесённая той зимой. Мужчина, женщина и ребёнок.

…Казнить казачьего гетмана Заруцкого, невенчанного мужа царицы Марины, вчера ещё на полном серьёзе решавшего, кому носить шапку Мономаха, призвали самого ката Егорушку – первой руки заплечных дел мастера. Тот ведал кнутом и плахой при Годунове и Димитрии, при Шуйском и Семибоярщине, при Гонсевском и вождях ополчения – палачу политические пристрастия не положены.

…Егорушка ласково и нежно пробежался кончиками пальцев по белому, свежевыстроганному острию кола – рот ката сладострастно приоткрылся, капелька слюны повисла в уголке губ. Что-то не понравилось Егорушке – нахмурился, ощупывая невидимый глазу изъян, вытащил кривой, бритвенно-острый нож, подровнял-подправил, кивнул удовлетворённо, нагнулся к распластанному на животе гетману, не глядя протянул руку. Подручные торопливо подали деревянную кувалду…

…Ивана Дмитриевича «Воренка», сына Марины Мнишек и Лжедмитрия II, повесили в тот же день на Боровицких воротах. Веса тщедушного тела четырехлетнего мальчика не хватало, чтобы затянуть как следует петлю. Умирал «царевич» мучительно и долго.

…Саму Марину убили милосердно – удавили во сне подушкой. Хоть и бывшая, а все-таки венчанная царица.

И – той зимой закончилось всё.

Лишь полвека спустя, умирая в монастыре, в схиме, под именем брата Сергия, – Прозоровский признался в страшной вещи. В том, что последствия применённого им лекарства оказались опаснее болезни.

Гораздо опаснее.