Заводная - Паоло Бачигалупи

Джайди никогда не напоминал об их первой встрече, даже когда поженились. Было бы унизительно признаться и рассказать, что человек, которого она любит, и тот пьяный идиот — одно лицо.

А теперь ему предстоит совершить даже худший поступок — упасть в глазах своих сыновей. Ниват и Сурат с серьезным видом наблюдают, как отец, надев белую форму, встает перед ними на колени.

— Что бы вы ни увидели сегодня, позора в этом нет.

Дети все так же серьезно кивают, хотя не понимают ни слова. «Принуждение», «безысходность» — в их возрасте такого еще не знают. Джайди прижимает малышей к себе и выходит под ослепительное солнце.

В глазах Каньи, которая ждет его в велорикше, сострадание, хотя из вежливости прямо она ничего не скажет.

Едут молча. Впереди возникает министерский комплекс: у ворот сгрудились повозки, слуги ждут хозяев. Значит, свидетели уже начали прибывать.

Они проезжают ворота и останавливаются у храма. В вате Пхра Себа, который построили в честь мученика во имя разнообразия форм жизни, белые кители дают клятвы, проходят посвящение в защитники королевства, получают первые звания. Именно здесь…

Джайди так и подскакивает от злости: по ступеням храма бродят целые стада фарангов. Иностранцы на территории министерства! Торговцы, фабриканты, японцы — обгоревшие на солнце, потные зловонные существа — облепили самое священное место.

— Джай йен йен, — негромко говорит Канья. — Так велел Аккарат, это часть сделки.

Джайди и так не в силах скрыть отвращение, а тут еще и Аккарат стоит рядом с Сомдетом Чаопрайей и что-то ему говорит — похоже, рассказывает анекдот. Эти двое сошлись слишком близко. Генерал Прача с бесстрастным видом оглядывает толпу с вершины лестницы, вокруг него в храм шагают братья и сестры, с которыми Джайди работал и сражался бок о бок. Тут же Пиромпакди: на лице довольная улыбка — счастлив, что отомстит за свои убытки.

Их приезд замечают, всюду слышен шепот.

— Джай йен йен, — напоминает Канья, прежде чем выйти из рикши.

Джайди под конвоем отводят в храм.

Золотые статуи Будды и Пхра Себа безмятежно взирают на собравшихся. На стенных панелях — сцены падения Старого Таиланда: фаранги выпускают чуму, тенета пищевой западни охватывают землю, животные и растения гибнут, его королевское величество Рама XII созывает жалкие остатки войск, которые с флангов прикрывает Хануман[67]и его воины-обезьяны; Крут, Киримукха[68]и армия полулюдей-полудемонов отражают наступление океана и волну эпидемий. Разглядывая картины, Джайди вспоминает, какую гордость испытывал в день своего посвящения.

Снимать в министерстве нельзя, поэтому кругом с карандашами на изготовку столпились газетные писаки. Джайди снимает обувь и входит внутрь, за ним — двое прислужников; эти шакалы только не визжат от восторга в предвкушении суда над своим злейшим врагом. Сомдет Чаопрайя садится на колени возле Аккарата.

Джайди глядит на защитника королевы и думает: как прежнего короля, божественного по своей природе человека, смогли обмануть и назначить на эту должность Сомдета Чаопрайю, ведь он почти сплошное зло? От мысли о том, что рядом с Дитя-королевой находится записной злодей, у Джайди мурашки бегут по коже и…

Тут у него екает сердце: возле Аккарата сидит тот самый незнакомец с якорных площадок — надменный острый взгляд, вытянутое крысиное лицо.

— Холодное сердце, — напоминает Канья и ведет его дальше. — Ради Чайи.

Джайди берет себя в руки и, склонив голову поближе к помощнице, говорит:

— Это он ее похитил. Тот, с аэродрома. Вон, рядом с Аккаратом!

Канья быстро пробегает глазами по лицам.

— Даже если так, мы все равно должны сделать то, за чем пришли. Вариантов нет.

— Ты правда так считаешь?

Она покорно кивает:

— К сожалению. Хотела бы я…

— Не беспокойся. — Джайди незаметно показывает на Аккарата и незнакомца с якорных площадок. — Главное — помни: эти двое ради власти пойдут на что угодно. Усвоила?

— Да.

— Клянешься Пхра Себом?

Канья, немного возмутившись, отвечает кивком:

— Да. Прямо сейчас не могу, но считайте, что уже трижды поклонилась. — Она отходит. В ее глазах будто стоят слезы.

В толпе шикают: Сомдет Чаопрайя выступает вперед — наблюдать за вынесением приговора. Четверо монахов начинают петь. По более радостному поводу — в честь свадьбы или закладки первого камня какого-нибудь здания — их было бы семь или девять, но эти обслуживают акт унижения.

Затем к собравшимся выходят министр Аккарат и генерал Прача. В дыму звучит монотонное пение на пали[69], которое напоминает, что все в мире преходяще, что даже Пхра Себ, переполненный состраданием к гибнущей природе и отчаянием, понял эту неизбежную быстротечность жизни.

Монахи смолкают. Сомдет Чаопрайя подзывает Аккарата и Прачу предстать перед ним и склониться в глубоком кхрабе. С каменным лицом он смотрит, как двое заклятых врагов выказывают почтение королевской власти — единственному, что у них есть общего.

Высокий, упитанный Сомдет Чаопрайя нависает над ними как башня и смотрит сурово. О его привычках и пороках постоянно ходят слухи, но именно его назначили защитником ее величества вплоть до коронации. Он вовсе не член королевской семьи, да и быть им не может, но Джайди не по себе от того, что Дитя-королева живет под влиянием этого человека. Если бы ее жизнь не так зависела от него, можно было бы…

Подходят Аккарат с Прачой. Джайди гонит почти богохульную мысль и делает кхраб перед министром. Газетчики начинают неистово чиркать карандашами по бумаге. Аккарат довольно улыбается, а Джайди еле сдерживает кулаки.

«Ничего, придет и мое время», — думает он и осторожно встает с колен.

— Неплохо, капитан. Я почти поверил в твое раскаяние, — говорит ему министр, наклонившись поближе.

Джайди с каменным лицом смотрит на зрителей и писак, у него сжимается сердце: дети, их привели посмотреть на унижение отца.

— Я превысил свои полномочия, — говорит он генералу Праче, который холодно смотрит на него с края помоста. — Я опорочил имя своего начальника и само министерство природы, хотя всю жизнь оно было мне родным домом. Мне стыдно за то, что я использовал данную им власть в своих корыстных целях, что вводил в заблуждение коллег и руководителей, что попрал мораль. — Ниват и Сурат, которых держит за руки бабушка, мать Чайи, не сводят с него глаз. — Я умоляю простить меня и дать мне возможность исправиться.