Глоток огня - Дмитрий Емец

Человек абсолютно не создан для отдыха. Дай ему два-три лишних дня отдыха – он выть начинает, разрушать себя, мечется, как волк в клетке, и при этом изо всех сил старается сделать вид, что отдыхать он любит и очень ему это нравится.

Йозеф Эметс,

венгерский философ

Даня сидел на кухне и ссорился со своей родной тетей. Занятие было увлекательное, особенно если учесть, что тетя у него была, чисто по совместительству, молодым кандидатом философских наук. Только что тетя обожгла себе духовкой палец и теперь, держа его под струей холодной воды, доказывала Дане, что мир – иллюзия и его не существует.

– Не надоело? – зевнув, спросил Даня.

Тетя оскорбленно застыла. Несуществование мира было ее излюбленной темой, которую она раскрывала ровно три раза в неделю, читая лекции на курсах повышения квалификации пожарных. Пожарные слушали ее с глубоким пониманием. Они видели на своем веку столько страшных пожаров, что вполне готовы были признать, что мир действительно иллюзия, прах и пепел.

– Что «не надоело»? Не был бы ты так любезен пояснить? – поинтересовалась тетя, поворачивая под струей свой обоженный палец.

– У тебя болевой порог как у поэтессы. У нее побелка на кухне свалилась в кастрюлю с супом, а ей кажется, что она окружена всеобщей ненавистью, – сказал Даня. – И вообще философия как наука состоит из многих отдельных правд, которые все вместе образуют ложь!

Тетя поморгала глазами, отыскивая убийственный аргумент. И она его нашла.

– С карапузами не спорю! – ледяным голосом заявила она, созерцая племянника, который даже сидя почти касался затылком потолка.

Даня не остался бы в долгу, но в этот момент его рука, которой он пытался взять чашку, прошла ее насквозь и сомкнулась на пустом месте. Даня закрыл глаза. Нечто похожее происходило с ним пятый раз за два дня, и он понемногу уже начинал к этому привыкать.

«Спокойно! – подумал он. – Все хорошо. Сейчас получится».

Он попытался взять чашку в третий раз, но вышло даже хуже, чем прежде. Пройдя ее насквозь, пальцы ухитрились материализоваться прямо в наполнявшем чашку кипятке. Даня завопил. Дернул рукой. Чашка упала и разбилась.

Минуту спустя Даня стоял рядом с тетей, пытаясь одновременно с ней держать руку под струей ледяной воды. Оба охали и хихикали – уж больно все это было нелепо. Вскоре у тети зазвонил телефон, и она убежала в коридор. У нее был почти десятилетний роман с женатым человеком, доктором экономических наук, роман чисто телефонный, выражающийся в том, что они по четыре с половиной часа в день выносили друг другу мозг. Когда Даня был на несколько лет моложе и на полметра короче, он любил подслушивать их разговоры, потому что всякий раз узнавал множество новых слов. Причем слов, конечно, не ругательных, а крайне интересных. «Метаморфозы», «деградация», «оскудевание», «лоботомия», «эдипов комплекс» и множество похожих, из которых самым приземленным было слово «подкаблучник».

Сейчас Даня давно уже не подслушивал, поскольку знал уже все умные слова на свете, да и тетя со своим экономистом в затянутости своего тупикового романа еще года два назад начали повторяться и шли теперь по второму или третьему кругу. Когда тетя ушла, Даня еще с минуту постоял у раковины, а затем стал собирать с пола осколки чашки и вытирать чайную лужу с лежащим в ее центре кусочком лимона, похожим на отражение луны. Осколки он собрал вполне себе благополучно, а с лимоном опять началась какая-то потусторонщина.