Обрученные - Элли Каунди

— Это предупреждение не тебе, — объясняет мама, — а кое-кому другому.

Отец кладет руки маме на плечи и смотрит ни нее так, будто они здесь одни.

— Молли, клянусь, я не делал ничего предосудительного...

Тут я открываю рот, чтобы сказать о том, что :это я во всем виновата. Но прежде чем отец договорил, а я начала, говорит мама:

— Это предупреждение мне.

Поворачивается и уходит в дом, прикрыв рукой глаза. Я смотрю на нее, и чувство вины пронзает меня, как пила — дерево.

Я не думаю, что это предупреждение маме.

Если бы чиновники могли видеть мои сны, вчерашний сон их бы обрадовал. Конец истории Кая и сожгла в печи, но последний рисунок стоял у меня перед глазами. Красное солнце застыло низко в небе, когда за Каем пришли чиновники.

Вначале я увидела во сне Кая, окруженного чиновниками в их белых униформах, а позади него в красном небе близко к линии горизонта застыли солнце. Я не могла бы сказать, вставало оно или садилось; во сне я не имела понятия о направлении. На лице Кая нет страха, руки не дрожат, он спокоен. Но я знаю, что он боится. Когда красный свет солнца падает на его лицо, оно кажется окровавленным.

Мне не хотелось бы видеть эту сцену в реальной жизни, но я должна знать больше: как ему удалось спастись? Что произошло?

Два желания борются во мне: желание избежать опасности и желание знать. И я не могу сказать, карте из них победит.

Мама почти не разговаривает, пока мы едем вместе в Древесный питомник. Иногда она смотрит на меня с улыбкой, но я знаю, что мысли ее далеко. Когда я задаю вопрос о ее поездке, она отвечает осторожно, и я замолкаю.

Кай едет в том же поезде. Потом мы с ним вместе идем к подножию холма. Я стараюсь держаться дружески, но сдержанно, хотя мне все время хочется взять его за руку, заглянуть в глаза и спросить о его истории: что произошло потом?

Нескольких секунд, проведенных в лесу наедине, хватает, чтобы я потеряла самоконтроль. Я должна спросить его. Мы идем вверх, к тому месту, которое мы в прошлый раз пометили. Когда я дотрагиваюсь до него, он улыбается мне. Это согревает мое сердце и мешает убрать руку. Я просто не знаю, как смогу это сделать, хотя его безопасности я желаю еще больше, чем его самого.

— Кай, ко мне вчера приходила чиновница. Она знает про нас. Они знают.

— Конечно знают.

— Они и с тобой говорили?

— Да.

Для человека, который всю жизнь старался избегать внимания чиновников, он держится удивительно спокойно. Глаза глубокие, как всегда, но в них появилась уверенность, которой я раньше не замечала.

— Тебя это не беспокоит?

Кай не отвечает. Вместо ответа он достает из кармана лист бумаги и протягивает его мне. Листок не похож на оберточную бумагу или бывшую в употреблении салфетку — бумага белая и чистая. Вид но, что писал на ней не он сам. Это что-то распечатанное с порта или скрайба, но как-то незнакомо.

— Что это? — спрашиваю я.

— Запоздалый подарок тебе ко дню рождения. Стихотворение.

Я стискиваю челюсти. Стихотворение? Как? И Кай спешит успокоить меня.

— Не беспокойся. Мы скоро уничтожим его, чтобы не было неприятностей. Его нетрудно запомнить.

Его лицо светится радостью, и я вдруг понимаю, что он немного похож на Ксандера, когда у него такое открытое и счастливое лицо, как сейчас. Я вспоминаю, как увидела Ксандера, а потом Кая на экране на следующий день после моего Обручения. Теперь я вижу только Кая. Только Кая, и никого больше.

Стихотворение.

— Ты его написал?

— Нет. Его написал автор того стихотворения: «Покорно в ночь навек не уходи...»

— Как? — Я в изумлении. В школьном порте нет других стихотворений Дилана Томаса.

Кай качает головой, уклоняясь от прямого ответа.

— Здесь не все стихотворение. Я смог позволять себе только часть строфы. — Прежде чем я успеваю спросить, что он дал в обмен на стихотворение, он немного нервно откашливается и смотрит вниз на свои руки. — Оно мне понравилось, потому что здесь говорится о дне рождения и потому что оно напоминает мне о тебе. О том дне, когда я впервые увидел тебя у воды в бассейне. — Он смущен, и я вижу следы печали на его лице. — Оно тебе нравится?

Я держу в руках листок, но мои глаза так застланы слезами, что я не могу читать.

— Послушай, — говорю я и протягиваю ему обратно листок, — прочти его, пожалуйста, мне. — Я поворачиваюсь и бреду между деревьями, потрясенная красотой его подарка и зыбкой гранью между возможным и невозможным.

За спиной слышу голос Кая. Останавливаюсь и кушаю.

Мой день рожденья начался в воде,

И водяные птицы,

И окрыленные деревья

Над фермами и над головами

Белых пасущихся лошадей

Пронесли мое имя на крыльях,

И я проснулся и встал и вышел в дождливую осень,

Чтобы сквозь ливни дней моих идти[10].

И я снова иду вперед и вверх, не думая ни о пирамидах, ни о красных тряпках, ни о чем бы то ни было, что может заставить меня повернуть обратно. Не заботясь ни о чем, я вспугиваю стайку птиц, которые взмывают в небо. Белое на синем, как цвета Сити-Холла. Как цвета ангелов.

— Они несут в небо твое имя, — говорит Кай, идя следом за мной.

Я оборачиваюсь и вижу, что он стоит среди деревьев со стихотворением в руке.

Птичьи крики растворяются в воздухе, как и сами птицы. В наступившей тишине мы с Каем идем навстречу друг другу, и трудно сказать, кто двинулся первым, Кай или я. Скоро мы встаем совсем близко друг к другу, но не касаясь. Наше дыхание смешивается, но мы не целуемся.

Кай наклоняется ко мне и ловит мой взгляд; он так близко, что я слышу легкое шуршание бумаги в его руке.

Я закрываю глаза, его губы касаются моей щеки. Вспоминаю касание тополиного семечка в ореоле хлопковой ваты в тот день, в поезде. Мягкое, легкое, полное обещаний.