Тарра. Граница бури. Летопись первая - Вера Камша

Лестница заканчивалась перед небольшой дверью, открывшейся с мелодичным звоном. Как понял Роман, колокольчик был призван предупреждать находящегося внутри о неожиданном посещении.

— Зажечь свечи или ты располагаешь другим светильником?

Роман усмехнулся и произнес несколько слов. Комната окуталась мягким серебристым светом, похожим на лунный.

— Вот они. — Архипастырь указал на две укрытые светлым шелком картины. — Циала Тарскийская, еще до того, как она свершила свой беспримерный подвиг, и Эрасти Церна в бытность свою другом и советником императора Анхеля. Портреты прижизненные, служат образцами для канонических изображений, но по понятным причинам от глаз непосвященных скрыты.

Филипп сдернул закрывавшую изображения ткань и отступил назад, предоставив гостю взглянуть в глаза наиболее почитаемым в Благодатных землях святым. Портреты были написаны на тонких листах серебра. Роман легко определил новоарцийскую школу, на самом деле бывшую староэльфийской. Похоже, художник был один и тот же, хотя изображения разделяло не менее тридцати лет.

…На Романа смотрело нежное женское лицо, надменное и прекрасное. Очень белая кожа, высокий лоб, обрамлен темными, но не черными волосами — на изгибах они отливают лисьей рыжиной. Огромные темные глаза под соболиными бровями, маленький чувственный рот…

Вишневый бархат платья, золотое шитье и горящие тревожными огнями на шее и в волосах рубины создавали ореол таинственности, окутывающий юную женщину. Циала напоминала принцессу Ланку, но была много прекрасней и холодней.

Только сейчас Роман понял, как могут лгать иконы, сохраняя черты лица, но перекраивая, переиначивая характеры тех, кого назвали святыми. Истинную Циалу можно было назвать по-разному: Царственной, Прекрасной, Несравненной, но никак не Благословенной.

«Она любила власть, эта женщина, — подумал Роман, — власть и себя, а никак не Триединого». И все же от нее трудно отвести взгляд и невозможно забыть.

Отвернуться от Циалы было непросто, но либер пришел к Филиппу по делу, и дело это казалось все более срочным. Разведчик резко обернулся ко второму портрету, он не собирался тратить время. Не собирался?

Эрасти стоял у открытого окна, откуда открывался вид на закат. Черные шпили ныне исчезнувших башен вонзались в полыхающее небо, но Эрасти в багровую бездну не смотрел, его мысли витали где-то далеко.

Есть лица, которые не бросаются в глаза, но если на них почему-либо задержишь взгляд, запомнишь навсегда. Именно таким и был Церна. Нервные черты поражали почти эльфийской правильностью. Темные, коротко остриженные волосы, глаза цвета зеленоватого янтаря, кольцо с большим черно-фиолетовым камнем, которое Эрасти то ли надевал, то ли пытался снять… Портрет оставлял странное щемящее чувство — изображенный был обречен и знал это. Он шел на осознанную жертву, и это не имело никакого отношения к исступлению религиозного фанатика. Лицо на портрете кого-то напоминало, и эльфу это не понравилось. Разумеется, изображения Великомученика разведчик видел и раньше, но это было слишком простым объяснением.

— Сколько ему тут лет? — услышал Роман свой голос.

— Тридцать пять. Портрет написан за год до ухода и за два до гибели… Циале здесь около двадцати пяти.

— Потрясающие лица, но все же какое отношение они имеют к Пророчеству?..

— Ах да, молодому человеку нужен Белый Олень! — усмехнулся умудренный жизнью пастырь, появившийся на свет, когда Нэо Рамиэрль разменял очередную сотню. — Вы хотите Белого Оленя, что ж, любуйтесь!

4

Роман с непривычным трепетом склонился над гравюрой. Он сразу же узнал рогатого монстра, разрывающего на куски свою жертву, но рисунок дополняло множество малопонятных деталей, которые в первый раз было не разглядеть. Особенно поражало небо — оно прогибалось внутрь, словно его пыталось взломать извне нечто неведомое и тяжелое, представлявшееся художнику в виде клубящихся облаков. Всюду рушились дома, вскипали реки, во множестве гибли люди и животные, а над умирающим миром закручивался небывалый вихрь, уносящий к далекой звезде, единственной и одинокой, неясную женскую фигурку, протягивавшую руки к покидаемой земле. На другом краю гравюры, держа курс на ту же звезду, по бурному морю несся корабль, над которым были занесены вырастающие из пылающих облаков птичьи лапы, а в морских глубинах темнело нечто еще более черное, чем наплывающая чернота.

— Чудовищно… — прошептал Роман.

— А теперь посмотри на звезду!

Роман-Александр послушно уперся взглядом в маленькое пятнышко надежды. Сперва он ничего не заметил, но, вглядевшись, увидел, что звезда вписана в серебристый тройной вензель. Такой же, как на шкатулке, подаренной Рене Аррою темными эльфами! Бард рванулся к портретам.

— Правильно, — подтвердил Архипастырь. — Оба портрета подписаны так же.

— Звезда. Странное же место для подписи.

— Если это подпись, то да. Но знак повторяется трижды, возможно, он означает нечто другое…

— Как звали художника? — вырвалось у Романа. — Он… он вполне мог быть моим соплеменником.

— Его имя неизвестно, как и его происхождение. С твоего позволения… — Архипастырь набросил покров на надменную красавицу в рубинах и застекленный столик с чудовищным предсказанием. — Предлагаю сесть и подумать.

— Мастер пробыл при дворе не менее тридцати лет, иначе он никогда не смог бы изобразить и Эрасти, и Циалу… Он должен был рисовать, и много. Где остальные?

— Нам известны только две картины и эта гравюра.

— Где их нашли?

— У Церкви свои секреты… Нет, я не о тебе. Довольно долго я пытался выяснить происхождение этих и… еще некоторых вещей, но безуспешно. Если не считать того, что в свое время утверждалось, что Эрасти нарисовал себя сам, глядя в зеркало.

— Но тогда получается…

— Тогда ничего не получается! Даже если Церна не погиб в Эстербурской пади, он не смог бы нарисовать Циалу, не имея рук…