Иная - Сьюзан Хаббард

Мае постучала и вошла с бутылочкой-пульверизатором в руках.

— Сядь, — велела она.

Я повиновалась, она распылила что-то мне на волосы и расчесала колтуны.

— Узнаешь запах?

Я не узнавала.

— Это же розмарин. Смешанный с небольшим количеством белого уксуса.

— Про уксус я знаю, — сказала я. — А слово «розмарин» мне попадалось, но я никогда его раньше не нюхала.

Она бережно расчесывала мне волосы.

— Чему же он учил тебя?

— Он учил меня множеству вещей. История, естественные и точные науки, литература, философия. Латынь, французский, испанский. Немного греческий.

— Классическое образование, — кивнула она. — Но про Эпону и запах розмарина речи не заходило?

— Некоторым вещам он меня не учил, — медленно проговорила я. — Я не очень разбираюсь в дорожных картах. И имею смутное представление о богинях.

— Он не учил тебя мифологии, — решительно сказала она. — Ну вот, волосы как шелк. А теперь давай пообедаем.

Кухня тоже оказалась просторной и с высокими потолками, пол покрывали каменные плиты различных оттенков синего, а стены были выложены бирюзовым кафелем. С потолка свисали медные тазы, а на выкрашенной синей эмалью плите пыхтел сотейник. Вдоль длинного, видавшего виды дубового стола выстроились восемь стульев.

Я прикидывала, как сообщить маме о моей диете, за неимением лучшего термина.

— Я не ем ту же еду, что большинство людей, — сказала я. — То есть я могу, но только некоторые продукты питания придают мне сил.

Она разлила суп в две большие синие миски и поставила их на стол.

— Попробуй, — сказала она.

Бульон был темно-красный с золотистым отливом. Я осторожно сунула в рот ложку, потом еще одну.

— Ух ты, он такой вкусный! — воскликнула я. В бульоне присутствовали овощи: морковка, свекла, картошка, но прочие ингредиенты распознать не удалось. Суп был густой, наваристый, и меня это радовало.

— Это красный суп мисо. — Мама сама съела ложку. — С фасолью, чечевицей, шафраном и еще кое-чем; пажитником, люцерной и так далее, для аромата, плюс кое-какие витамины и минеральные добавки. Не ела такого раньше?

Я помотала головой.

— Вот и ешь. Ты очень худенькая. Чем он кормил тебя?

Осуждения в ее тоне не было, но постоянные упоминания «он» меня нервировали.

— Папа нанял кухарку специально для меня. Я была на вегетарианской диете. А они с Деннисом следили за состоянием моей крови и давали специальный тоник, когда у меня проявлялась анемия.

— Деннис. Как он?

— Хорошо, — вежливо ответила я и добавила уже честнее; — Переживает, что толстеет и стареет.

— Бедняга. — Она встала и забрала у меня миску, чтобы налить добавки. — А Мэри Эллис Рут… она-то как?

«Она противная», — подумала я, но вслух сказала;

— Она всегда одинаковая. Она не меняется.

Мама поставила миску передо мной.

— Да уж, не меняется, — довольно произнесла она.

Она сложила руки на столе и смотрела, как я ем. Я чувствовала ее удовольствие — наверное, она испытывала не меньшее удовольствие, чем я, поглощая чудесный красный суп.

— Тебя кто-нибудь учил готовить? — спросила она.

— Нет.

Я потянулась за высоким голубым стаканом с водой, которую она налила мне. Ее вкус тоже оказался сюрпризом, насыщенный минералами и с ледяным металлическим послевкусием.

— Вода из минерального источника на заднем дворе, — сказала она. — После обеда я тебе все покажу.

— Я немножко умею готовить, — сказала я, припомнив печальную попытку соорудить вегетарианскую лазанью. — А еще я умею кататься на велосипеде и плавать.

— А в лодке грести умеешь?

— Нет.

— Знаешь, как вырастить сад без химических удобрений? Умеешь чинить собственную одежду? А машину водить?

— Нет. — Мне хотелось произвести на нее впечатление хоть чем-то. «Я умею становиться невидимкой, — подумала я. — И читать чужие мысли».

Она убрала со стола, бросив через плечо:

— Смотрю, мне тут работы непочатый край.

В кухню неторопливо вошла дымчатая кошечка со светло-зелеными глазами. Она понюхала мою ногу и потерлась о нее мордочкой.

— Можно ее погладить?

Мае подняла голову от раковины.

— Привет, Грейс, — сказала она кошке, — Разумеется. — Это уже относилось ко мне. — Разве у тебя не было домашних животных?

— Нет.

— Ну, здесь у тебя их будет несколько.

Грейс лениво подошла и понюхала мою руку. Затем повернулась ко мне спиной. Мне явно предстояло доказать, что я чего-то стою.

Втроем мы — я, мама и Грейс за ней по пятам — обходили конюшни: длинное синее строение позади дома. Все стойла были пусты и пахли сладким сеном.

У мае было четверо лошадей, они паслись в загоне. Она позвала их по именам: Оцеола, Абиака, Билли и Джонни Кипарис. Кони подошли, и она представила их мне.

— Можно их потрогать?

Я никогда не подходила так близко к лошадям в Саратога-Спрингс.

— Конечно.

Она погладила по шее Оцеолу, а я — Джонни Кипариса. Он был самым маленьким из четверых, светло-серой масти и с голубыми глазами. У остальных масть варьировалась от чисто белой до оттенка слоновой кости и сливок.

Я спросила об их именах, и она сказала, что их назвали в честь вождей племени семинолов.

— Полагаю, про них ты тоже не учила?

Я помотала головой.

— Коренные американцы, которых так и не завоевали. Оцеола вел их на бой против Соединенных Штатов. И о лошадях ты тоже знаешь немного?

— Иногда я смотрела на лошадей на ипподроме. Мы приходили рано утром, когда их выводили на тренировку.

— «Мы» означает тебя и твоего отца?

— Нет. У меня была подруга. Ее звали Кэтлин. Ее убили.

Я рассказала ей все, что знала о гибели Кэтлин. Когда я закончила, она обняла меня.

— Убийцу поймали?

— Насколько я знаю, нет. — Впервые за эти месяцы мне захотелось позвонить домой.

— Рафаэль не знает, что ты здесь. — Она произнесла это так утвердительно, как будто знала наверняка.

— Я оставила записку. — Мне не хотелось встречаться с ней глазами. — Хотя довольно расплывчатую. Он как раз уехал в Балтимор на какую-то конференцию, и я почувствовала… Я хотела разыскать тебя.

— В Балтимор? Он уехал в январе?