Ричард Длинные Руки - маркиз - Гай Юлий Орловский

Я спустился по широким ступенькам, впереди роскошный карнавал из песен, танцев, зазывно распахнутых дверей гостиниц и постоялых дворов, жонглеров на перекрестках улиц и выглядывающих из открытых окон веселых женщин. Некоторые сразу же игриво подмигивали мне, двигая плечами, чтобы низкий вырез платья стал еще ниже, еще…

В веселый празднично-безалаберный шум и гам остро врезался женский плач. Трое красномордых откормленных солдат отпихивали плачущую женщину, она вся в слезах протягивала руки к мальчику и девочке лет семи. Двое таких же красномордых и сытых, довольных, гогочущих, уводили их по направлению к большой крытой повозке.

Я бы прошел мимо, но отчаявшаяся женщина внезапно метнулась ко мне, протягивая руки:

– Милорд, защитите!.. Моих единственных детей забирают на поругание!

Я с неудовольствием остановился.

– А что случилось?

– Просто забирают! – прокричала она в слезах. – Просто господину Юлиану восхотелось поглумиться над детьми!

Один из солдат крикнул раздраженно:

– Засунь язык в задницу, шлюха!.. А ты, благородный, шагай, куда шагал!

Мгновенно закипев гневом, я повернулся к нему. Рука моя метнулась к мечу, я заставил себя отпустить рукоять, но пальцы стиснул в кулак.

– Мразь, – произнес я отчетливо, – ты с кем разговариваешь?

Он не ожидал пощечины, а я влепил ее так, что голова дернулась, едва не слетев с плеч. Изо рта и носа плеснула обильно кровь. Он взвыл и прижал руки к лицу. Остальные двое ухватились за копья и двинулись ко мне с угрожающим видом. Даже те, что уводили детей, остановились возле повозки и смотрели в нашу сторону со злым интересом.

Двое, выставив копья, подступили ко мне.

– Благородный, – сказал один с издевкой, – ты хоть знаешь, кто мы?

– Мразь, – ответил я громко.

Он попытался ткнуть в меня копьем, не столько для смертельного удара, а чтобы пугнуть, мой меч с жутким лязгом покинул ножны.

– Оставьте детей, – велел я, – и убирайтесь! Пока я добрый.

Он оскалил щербатый рот, ничуть не испугавшись, второй сказал удивленно:

– Что это с ним? Вроде и не пьяный…

– Да какая разница, – ответил его напарник. – Хозяин одобрит…

Они набросились разом. Я отступил, все получается как-то глупо, одним взмахом исхитрился срубить наконечники копий. Один уставился обалдело на обрубок своего копья, словно не мог поверить в такое святотатство, а второй, разъярившись, выхватил кинжал и бросился на меня с воплем.

Я шагнул в сторону, блеснуло лезвие меча. Легкий хруст, срубленная по локоть рука упала на землю, пальцы еще сжимают нож. Оба заорали, первый от испуга, второй от болевого шока. Я протянул к ним меч, с лезвия часто срываются красные капли, оставляя на земле пурпурную дорожку.

– Убирайтесь, – процедил я, меня начало трясти от бешенства. – Я пока еще добрый… Но моя доброта испаряется быстрее, чем снег в аду…

Они завизжали, как придавленные зайцы, ринулись к повозке. Там двое все еще держали детей, глядя на меня выпученными глазами. Я пошел к ним с нехорошей усмешкой на лице. Они правильно прочли в моих глазах, что с ними будет, а я в самом деле готов был разрубить их пополам, поспешно отпустили детей и попрыгали в повозку.

Кучер дернул поводья, кони рванули, один из догоняющих успел вскочить, а раненый побежал следом, вопя и орошая дорогу кровью. Мать вышла из оцепенения и бросилась к детям, те понеслись навстречу, она присела и обхватила обоих руками, заливая счастливыми слезами.

Остальные крестьяне почему-то смотрели на меня испуганно и пятились. Я бросил меч в ножны, вытирать лезвие необходимости нет, повернулся на каблуках и пошел прочь, крикнув:

– Если вы не овцы, сами не давайте себя в обиду!