Преступление победителя - Мари Руткоски

— Перестань!

Кестрель вцепилась в его руку, попыталась остановить. Ронан пригнулся, вывернулся из ее хватки и засмеялся. В одном из шкафчиков он обнаружил кувшин с вином.

— О, замечательно! Правда, не совсем то, что я искал…

Он заглянул в ящики и издал торжествующий возглас, отыскав перо и чернила.

Кестрель представила, как Ронан отправится на войну. Как он лежит в грязи, истекая кровью. Кестрель готова была расплакаться.

— Пожалуйста, — попросила она, — не подписывай.

Он обмакнул перо, положил бумагу на стол и прижал обеими руками, будто боялся, что листок улетит.

— Я умоляю тебя, — прошептала Кестрель.

Ронан улыбнулся и вписал свое имя.

У дверей клуба ее терпеливо дожидалась служанка. Они молча сели в карету, и Кестрель велела кучеру возвращаться во дворец. Служанка с удивлением посмотрела на госпожу, которая развернула смятый листок бумаги и уронила его на колени. Карета подпрыгнула и поползла дальше в гору.

— Какой грязный, — сказала девушка, глядя на листок.

Он был забрызган чернилами. Когда Кестрель все же сумела вырвать список у Ронана из рук, она опрокинула чернильницу. Рядом с его именем на бумаге остались ржавые отпечатки — должно быть, от костяшек пальцев, которые продолжали кровоточить. Служанка, конечно, ни за что не догадалась бы, но на измятом листке можно было заметить и другие следы — как если бы на бумагу попала вода. Или пот. Или слезы.

Кестрель аккуратно свернула листок. Уничтожать его нет смысла. Важна была не подпись, а сам ее факт. Новые рекруты в любом случае явятся в казарму. Они дали слово в присутствии Кестрель, а валорианцы всегда держат слово.

— Что это? — спросила служанка.

— Список гостей. — Кестрель представила длинный, пустой стол, на котором она расставила белые тарелки.

Внезапно Кестрель наклонилась вперед и постучала в окошко, отделявшее ее от кучера. Сказав, что передумала, она велела повернуть в другом направлении.

— Я не знала, что вы интересуетесь гидротехникой, — удивилась Элинор, пока рабыня с южных островов разливала ликер. Он пах жженой карамелью и стоил очень дорого.

Кестрель отпила немного из хрустального бокала. Элинор жила в очень скромном доме. На стенах вместо обоев была краска. По гипсовому потолку с лепниной пробежала трещина. Однако у хозяйки этого дома нашлась дорогая выпивка. На столике у дивана стояла мисочка со сладкими ягодами, которые привозили издалека. Разумеется, Элинор угощала Кестрель самым лучшим, что нашлось в доме. Но такие лакомства явно были инженеру не по средствам, если судить по тому, в каком состоянии находился ее дом. Тенсен рассказал Кестрель о ставках на свадебное платье. Вероятно, и ягоды, и ликер, и даже хрустальные бокалы купили в кредит. Так мог поступить человек, который знает, что разбогатеет через несколько месяцев. Ведь свадьба состоится совсем скоро.

Кестрель заставила себя улыбнуться:

— Император считает, что я должна интересоваться всем, что касается жизни империи. А мой отец говорит, что с удовольствием работал с вами.

Женщина смутилась, ее некрасивое лицо зарумянилось от гордости.

— Вы ведь служили на востоке вместе с генералом? — продолжила Кестрель.

— Это было давно. — Радость в глазах Элинор померкла. Она поймала удивленный взгляд Кестрель и добавила: — Восток — дикая земля. Инженеры, госпожа, в каком-то смысле тоже военные, но я оказалась не готова к таким испытаниям. Дакраны хитры и изворотливы. Я умела лишь строить мосты с плотинами, но камыш у реки высокий. Там водятся тигры, прячутся варвары с отравленными арбалетными бортами. Ваш отец меня защищал. Благодаря ему я жива.

Если император наградил Элинор, не может ли статься, что она оказала ему услугу своей службой на востоке? Что, если Гэрран здесь ни при чем?

Рабыня с южных островов снова наполнила бокал своей госпожи. Кестрель внимательно следила за служанкой. Южные острова — местные жители называли их Кейн Сарату — были в числе первых территорий, захваченных империей. Эта девочка, должно быть, родилась уже в рабстве и не знала другой жизни. Может, рабыня даже не выучила язык своего народа и даже матери своей не видела.

Внезапно Кестрель стало все равно, касается ли эта тайна Гэррана. Хорошо, если бы вся империя вдруг превратилась в стол с пустыми тарелками, который недавно вообразила себе Кестрель. Вот бы опрокинуть мебель, перебить посуду…

Рабыня неловко помялась на месте. Кестрель вдруг поняла, что слишком пристально уставилась на нее.

— Вам налить еще, госпожа? — предложила девушка.

— Нет, благодарю.

Инженер продолжила разговор:

— Думаю, вы меня не помните. Вы были совсем крохой, когда мы виделись в последний раз, сразу после колонизации Гэррана.

Кестрель снова посмотрела на Элинор, на ее серьезное, умное лицо, и вдруг в голове всплыло смутное воспоминание: она, еще совсем дитя, стоит на коленях возле фонтана на вилле и разводит в воде красную краску, которую удалось стянуть из мастерской. За ужином Кестрель подслушала незнакомое слово, которое произносил отец, разговаривая со своей гостьей, — «раствор».

— Из-за вас я покрасила фонтан в розовый цвет, — призналась Кестрель.

— Правда?

— Я хотела в красный, но краски не хватило. — Она провела ногтем по узору на стенке бокала. — Чем вы тогда занимались в Гэрране? Вы там жили?

— Нет, приезжала на строительство акведуков. У гэррани был слишком примитивный водопровод.

— Вы не бывали там в последнее время?

— Нет, — сказала инженер, но Кестрель заметила, как она отвела взгляд. — Зачем бы мне туда ездить?

— Ну, не знаю. Может, мне просто хочется поговорить о Гэрране. Я скучаю по дому.

Элинор нахмурилась:

— Гэрран — всего лишь колония. Здесь ваш дом.

— Гэрран был колонией. Теперь это равноправная часть империи.

— Да, милостью императора.

Тихо и беспомощно, как человек, который тянет руку к пустому месту, где раньше лежала потерянная вещь, Кестрель объяснила:

— Я скучаю по птицам, что поют там в это время года. Они носят в клювах соломинки и вьют гнезда под крышами. Мне не хватает освещенных солнцем конных троп.

Инженер смотрела на Кестрель с неодобрением, но ей было все равно. Она обращалась к Арину, который оставил ее; к Джесс, которая не желала слушать; к Ронану, который скоро уедет на войну; к отцу, который когда-то тоже жил с ней в Гэрране. Кестрель обращалась к рабыне с южных островов, хотя та, наверное, родилась и выросла в столице, так что завоеватели не оставили ей даже возможности скучать по родине.

— На холме росла апельсиновая роща, — продолжила Кестрель. — Когда я была маленькой, я часто лежала там летом и смотрела на фрукты. Они висели на ветках, как праздничные фонарики. А потом я подросла и могла ходить уже на настоящие праздники. Мы с друзьями веселились так долго, что светлячки успевали лечь спать раньше нас.