Чингисхан. Книга 1. Повелитель страха - Сергей Волков

И буду жить.

В своеобразной палате, отделенной от других помещений огромной госпитальной палатки белым занавесом, стоят несколько складных кроватей. На одной лежу я, на другой — некто замотанный в бинты. Остальные пустуют.

— Земеля, — продолжает звать меня некто.

Я отзываюсь:

— Чего тебе?

— Живой! — хрипло радуется мой сопалатник. — А я думал, ты того… не дышишь. Ты откуда?

— Из Казани.

— А я из Семипалатинска. Неделю уже здесь кантуюсь. Духи дорогу заминировали. Меня взрывом с брони сбросило, осколками покоцало. Врач сказал — обойдемся без госпиталя, на месте подлечим. А с тобой что?

— Вертолет подбили. Потом три дня шел по горам.

Я отвечаю сдержано и кратко — на всякий случай. Кто его знает, что за фрукт этот мой сокоешник.

— Меня Генкой зовут, — он, шипя от боли, поднимается с кровати, ковыляет ко мне, протягивает руку. — Генка Ямин.

— Артем, — с трудом пожимаю его горячую влажную ладонь. Да, сил у меня — кот наплакал.

Генка чутко поводит торчащим из бинтов ухом и вздрагивает.

— Шухер! Обход.

Он добирается до своей кровати и валится на нее, прикидываясь спящим. Тканевый полог отодвигается и я вижу двух врачей, мужчин в белых халатах и шапочках. Оба молодые, у обоих то ли от солнца, то ли от спирта красные лица. За их спинами медсестра в марлевой повязке на лице и с журналом в руках.

С меня стаскивают одеяло и осматривают. Врачи деловиты и собраны. Я для них — объект лечения, солдат, временно выбывший из строй. Их задача — вернуть меня в этот самый строй.

— Где я? — спрашиваю.

— В полевом медпункте. До Кули-Асиа от нас двенадцать километров. Везучий ты, парень. Еще несколько часов без воды — и конец, — отвечает один из врачей и обращается к другому: — Физическое и нервное истощение?

— Астения, обезвоживание, — соглашается тот, оттягивает мне веко и внимательно разглядывает глаз. — Думаю, хлорид натрия внутривенно струйно, глюкоза капельно, восстановительная диета и полный покой. Перед сном — седуксенчик. И витамины. Через десять дней будет как новый. Аллочка, запишите.

— Уже, Юрий Петрович.

Голос Аллочки звучит, как небесная музыка. Он кажется мне похожим на голоса всех знакомых девушек.

— В часть его сообщили?

— Да. Там… В общем, завтра к нам приедут. Говорят — он герой.

Я фыркаю — хорош герой, руки поднять не могу!

Врачи переходят к моему соседу.

— Ну, Ямин, как дела?

— Нормально, — хрипит он и тут же начинает канючить: — Товарищ лейтенант, а печенья нет? Или конфет каких-нибудь? Ну, хотя бы сахара!

— Потерпи. Сахар завтра привезут, — говорит ему врач и оборачивается к коллеге: — Вы были на перевязке?

— Был, — кивает тот. — Заживление идет хорошо. Завтра можно снимать повязки.

— Добро, — Юрий Петрович ободряюще похлопывает Генку по плечу. — Видишь, скоро домой поедешь. А там тебе будет и сахар, и пирожные с тортами.

— Сладкого хочется, — вздыхает Генка.

Медсестра смеется.

— Аллочка, мы поедем в гарнизон. Зина и Виктория Ивановна пусть отдыхают, до конца дежурства вы остаетесь за старшую.

— Поняла, Юрий Петрович.

Мы остаемся вдвоем с Генкой совсем ненадолго. Но за это время он успевает измучить меня разговорами о сладком:

— Я как малой прямо стал! Вот поставь передо мной сейчас стакан водки и конфету положи, так я конфету выберу.

Я слушаю его, молча, а сам почему-то вспоминаю фигурку коня. Где она сейчас? Была в кармане штанов, но одежду забрали. Возможно, сожгли, но, перед этим явно рылись в карманах. И что? Выбросили? Или кто-то забрал себе?

Приходит медсестра, приносит металлический штатив капельницы с двумя бутылями на ней.

— Сейчас хлоридик вольем, потом глюкозу, — воркует из-под марлевой повязки Аллочка, вводя мне в вену иглу. — Вот так.

— Где мои вещи?

Медсестра будто не слышит меня. Она соединяет желтоватую трубочку системы с иглой, подкручивает колесико регулятора. В бутыли всплывает пузырек воздуха и я ощущаю, как приятная волна катится по руке, наполняя все тело легкостью. Голова плывет, лицо медсестры размазывается, исчезает… Нахожу в себе силы повторить вопрос.

— Да какие вещи, тряпки одни остались, дыра на дыре.

— В карманах…

— Не было там ничего.

Ее слова оставляют меня равнодушным. Никогда не думал, что быть под капельницей настолько приятно. Я то проваливаюсь в сон, то лежу просто так, гляжу на колышущийся потолок. Мыслей нет. Чувств нет. Ничего нет, только ощущение покоя.

Генка что-то бубнит, ковыляя по палате. Пытаюсь вникнуть в его слова и слышу:

— …тебе еще принесут. Скажем, что разбилась, ага? Ну, типа ты рукой дернул и она упала. Я тебе тоже оставлю. Она сладенькая, глюкоза!

Он решительно вынимает из штатива вторую, ожидающую своей очереди, бутыль, зубами скусывает колпачок из толстой алюминиевой фольги, отбрасывает резиновую крышечку, и воровато оглянувшись на полог, начинает жадно пить раствор глюкозы.

Сделав несколько глотков, отнимает бутыль ото рта, причмокивает мокрыми губами и весело сообщает мне:

— Сла-адкая! Я еще попью, вот досюда — и тебе дам.

Но уменьшить уровень глюкозы до отмеченной грязным ногтем метки ему не удается — Генка вдруг начинает шататься, роняет бутыль и она, ударившись о металлическую ножку кровати, со звоном разбивается.

— Ты чего? — с трудом преодолев слабость и апатию, спрашиваю я. Генка страшно пучит глаза и хрипит. Его кидает на кровать, бьет судорогой. Изо рта начинает идти желтая пена. Я хочу крикнуть, позвать медсестру и понимаю: нельзя. Нельзя, потому что это она принесла бутыль с глюкозой.

Генка перестает хрипеть и затихает. Я знаю, что он умер. В бутылке с глюкозой был яд. Умер Генка, а должен был — я…

Выдергиваю из руки иглу и довольно резво встаю с кровати. Тут же падаю на четвереньки — сил нет, да и в голове мутно. Ясно одно — отсюда надо бежать. Кто эти люди и зачем они пытались убить меня — непонятно, но факт есть факт. От глюкозы еще никто не умирал. Возле Генкиной кровати стоит тумбочка. Внутри ящика станок, зубная щетка, несколько полотенец. Под ними обнаруживаю фигурку. Что же, Генка украл коня и отхватил немного моей судьбы. Возможно, этим он спас меня и наказал себя.

Из палатки я выбрался, разрезав толстую брезентовую ткань у самого пола. Выполз в дыру и очутился на заднем дворе медпункта. Сухой, горячий ветер трепал развешенные для просушки халаты, шапочки, полиэтиленовые пакеты, старая форма-подменка. Влез в первые же попавшиеся штаны и кое-как добрался до забора, металлической сетки-рабицы, огораживающей медпункт. До меня доносились голоса людей, шум двигателя машины, а чуть в стороне, спиной ко мне, маячил одинокий часовой с автоматом наперевес. Ветер дул с его стороны и он не услышал, как загремела сетка-рабица, когда я перелезал через нее.