Американские боги - Нил Гейман

— Уже без двадцати пяти двенадцать, — говорит Салим.

Женщина переводит взгляд на часы.

— Га, — говорит она, — даг и ездь.

— У меня на одиннадцать была назначена встреча, — говорит Салим с заискивающей улыбкой.

— Мистер Блэндинг знает, что вы здесь, — недовольно говорит женщина. («Бизтер Блэддигг здает, ждо вы здезь».)

Салим берет со столика старый номер «Нью-Йорк пост». Читает он по-английски хуже, чем говорит, поэтому сквозь текст ему приходится продираться, будто он не читает, а разгадывает кроссворд. Он ждет: переводит взгляд с наручных часов на газету, потом с газеты на часы в приемной. Пухлый юноша с глазами обиженного щенка.

В двенадцать тридцать из кабинета выходят несколько мужчин. Они громко разговаривают, долдоня что-то на своем американском. Один из них, здоровый и пузатый, держит во рту нераскуренную сигару. Выходя из кабинета, он бросает на Салима быстрый взгляд. Женщине за конторкой он советует принимать лимонный сок и цинк — его сестра очень рекомендует цинк и витамин С. Женщина обещает следовать совету и протягивает ему несколько конвертов. Он кладет конверты в карман, а потом, вместе с остальными, выходит в коридор. На лестнице смех смолкает.

Ровно час. Женщина за конторкой открывает ящик, вынимает коричневый бумажный пакет и достает из него несколько сэндвичей, яблоко и «Милки Вэй», а следом — пластиковую бутылочку свежевыжатого апельсинового сока.

— Простите, — говорит Салим, — не могли бы вы позвонить мистеру Блэндингу и сказать, что я все еще жду?

Она поднимает глаза с таким выражением, словно не ожидала его здесь увидеть — будто бы они не сидели в пяти футах друг от друга в течение последних двух с половиной часов.

— У него обеденный перерыв, — говорит она. — У дего обедеддый берерыв.

Салим знает, просто нутром чует, что мужик с незажженной сигарой и был Блэндинг.

— А когда он вернется?

Она пожимает плечами, откусывает сэндвич.

— У него весь день расписан, — говорит она. — У дего безь день разбизан.

— Он примет меня, когда вернется? — спрашивает Салим.

Она пожимает плечами и сморкается.

Салим хочет есть, чем дальше тем больше, он чувствует себя обманутым и обессиленным.

В три часа женщина бросает на него взгляд и говорит:

— Од де бердёцца.

— Что, простите?

— Бизтер Блэддигг. Од зегодня бодьше де бердёцца.

— Я могу назначить встречу на завтра?

Она утирает нос.

— Бам дуждо базбанидь. Бзтречи даздачаюца долько ба тедефоду.

— Понятно, — говорит Салим. И улыбается: в Америке, твердил ему Фуад там, в Маскате, продавец без улыбки все равно что без одежды. — Тогда я завтра позвоню.

Он берет чемодан с образцами и спускается по длинной лестнице на улицу, где вместо холодного дождя начинает идти мокрый снег. Оценив перспективу долгого возвращения в гостиницу на 46-й стрит, по холоду, с тяжелым чемоданом, он подходит к краю тротуара и машет рукой приближающимся такси, не обращая внимания на то, горит на крыше лампочка или нет, но все они проезжают мимо.

Одно такси даже прибавляет скорость; колесо попадает в выбоину и грязная ледяная вода брызжет Салиму на пальто и брюки. На одно мгновение он задумывается, не броситься ли ему под колеса какого-нибудь большого автомобиля, но решает, что зять сильнее расстроится из-за чемодана с образцами, чем из-за него самого, и что горевать о нем будет только любимая сестра, жена Фуада (для отца с матерью он всегда был обузой, а его романтические увлечения были по необходимости недолгими и относительно анонимными), к тому же он не уверен, что машины едут с достаточной скоростью, чтобы сбить его насмерть.

Тут возле него останавливается порядком битое желтое такси, и Салим, радуясь, что сможет наконец прервать цепочку размышлений, залезает в машину.

Заднее сиденье заклеено серым скотчем-герметиком; на полуопущенной плексигласовой перегородке висят объявления, одно предупреждает о запрете курить в салоне, другое сообщает о стоимости проезда до аэропортов. Какая-то знаменитость, о которой он даже не слышал, записанным на пленку голосом напоминает ему о необходимости пристегнуть ремень безопасности.

— Отель «Парамаунт», пожалуйста, — говорит Салим.

Таксист что-то бурчит себе под нос, резко берет в сторону от обочины и встраивается в движение. Он небрит, на нем толстый серый свитер и черные пластиковые солнцезащитные очки. На улице пасмурно, сгущаются сумерки: у шофера, должно быть, проблемы со зрением, думает Салим. Дворники размазывают по стеклу уличный пейзаж: вместо четкой картинки — световые пятна и серые разводы.

Прямо перед ними, откуда ни возьмись, проскакивает грузовик, и таксист, поминая бороду пророка, шлет водителю грузовика проклятия.

Салим пытается прочесть имя на приборной панели, но не может разобрать ни буквы.

— Скажи, друг, ты давно работаешь таксистом? — спрашивает Салим на родном языке.

— Десять лет, — на том же языке отвечает водитель. — Ты откуда?

— Из Маската, — говорит Салим. — Это в Омане.

— В Омане? Я там был. Давно. Ты когда-нибудь слышал о городе Убар? — спрашивает таксист.

— Конечно слышал, — говорит Салим. — Затерянный Город Башен. Его нашли в пустыне, лет пять-десять назад, точно не помню. А ты участвовал в раскопках?

— Вроде того. Славный был город, — говорит таксист. — По ночам там обычно по три, а то и по четыре тысячи человек вставали лагерем: любой путник останавливался, чтобы отдохнуть в Убаре, и музыка там звучала, и вино лилось рекой, и река там тоже текла — поэтому и город стоял.

— Я об этом слышал, — говорит Салим. — А когда он погиб, тысячу лет назад? Или две тысячи?

Таксист не отвечает. Они останавливаются на красный свет. Когда зажигается зеленый, таксист не трогает с места, игнорируя немедленно раздающийся позади нестройный рев гудков. Салим нерешительно просовывает руку в щель над перегородкой и тормошит водителя за плечо. Тот резко, рывком вскидывает голову, дает по газам, и они, петляя, переезжают через перекресток.

— Сукаблянах, — ругается водитель по-английски.

— Ты, должно быть, очень устал, друг, — говорит Салим.

— Да я уже часов тридцать сижу за баранкой этого Аллахом забытого такси, — говорит водитель. — Это перебор. А спал всего пять часов, и перед этим еще четырнадцать крутил баранку. Перед Рождеством с такси напряженка.

— Надеюсь, ты хотя бы прилично заработал, — говорит Салим.

— Куда там! — вздыхает водитель. — Сегодня утром вез одного мужика от Пятьдесят первой стрит до Ньюаркского аэропорта. Только мы приехали, он как выскочит — и бегом в аэропорт, больше я его не видел. Плакали мои пятьдесят долларов, да еще самому пришлось платить за обратную дорогу.