Соль и сирень - Анастасия Солнцева

Тот, который стоял с моей стороны, имел светлые волосы, на вид такие мягкие и гладкие, что руки тут же зачесались от желаниях их коснуться. Отработанным движением парень постоянно зачесывал их назад, открывая красивый невысокий лоб. Кожа его была фарфоровой, как у коллекционной статуэтки и такими же очаровательно-привлекательными казались его немного крупноватые губы. Выражение глаз его глаз сохраняло некую томность, что резко контрастировало с выражением детской невинности, накинутое, словно невидимая вуаль, на лицо. И все же, несмотря на все его попытки прикинуться паинькой, я видела ту извращённую, порочную, густую тьму, что кипела на дне его темно-серых глаз. Тьму, которую он тщательно контролировал днем и которую спускал с поводка ночью, стоило лишь ненужным свидетелям разойтись по своим теплым постелькам. Тьму, которая была призвана соблазнять, покорять и повелевать. А если понадобится — принуждать.

Кажется, я немного поторопилась с определением, кто в этой компании главный монстр.

— Что? — пискнула Мика и я, вздрогнув от звука ее голоса, оторвала взгляд от светловолосого и уставилась на Сатуса. И вздрогнула повторно, когда поняла, что он все то время, пока я рассматривала его друзей, наблюдал за мной.

— Чи Кха готовится один раз в год и его поедание является частью празднования Чикхук, — медленно и выразительно, четко проговаривая каждое слово, повторил Сатус. — Этот праздник устраивается по окончанию жатвы и длится семь лун. В течение этого периода все граждане страны освобождаются от своего привычного труда и уравниваются в правах. Слуги садятся за один стол с господами, все дарят друг другу подарки и веселятся, распивая традиционный алкогольный напиток — тхок. На третий день празднования устраивается жертвоприношение в главной агоре.

— Агора? — переспросила я.

— Жертвоприношение? — вновь пискнула Мика, продолжая изображать из себя мышь в процессе удушения.

Сатус благосклонно ответил сперва мне, потом подруге:

— Агора — это древнее строение, где жрецами совершаются таинства и обряды, — это мне, а после: — Жертвоприношения — часть нашей культуры. Во время празднования Чикхук закалываются два молочных теленка — первый на третью луну, второй — на шестую.

— Молочного теленка? — задохнулась я от охватившего меня ужаса. — То есть, малыша, который еще питается молоком матери?

Сатус соизволил обратить на меня взгляд своих потемневших глаз:

— А, так ты из тех, кому вечно жалко всех и вся.

Его злой смех дополнил сказанное.

Я подскочила, сжимая руки в кулаки и бесстрашно отвечая ему прямым и не менее злым взглядом:

— Да, я такая, а у тебя что, есть какие-то проблемы с этим?

В одно плавное змеиное движение, от которого меня едва не передернуло, он скользнул вперед, приблизившись ко мне вплотную и вкрадчиво выдал:

— У меня есть какие-то проблемы с тобой.

— Да? С чего бы это? Я вроде бы тебе на больную мозоль не наступала и дорогу с пустыми ведрами не переходила. Что ты со мной не поделил?

— С пустыми ведрами? — недоуменно моргнул демон, а его улыбка маньяка-психопата в стадии весеннего обострения чуть сползла с мерзко идеального лица. Такого идеального, что это даже раздражало. Хотелось потыкать в него веткой, чтобы убедиться, что он мягкий, теплый, живой.

Тай Сатус на мгновение замер, словно услышал что-то, что было недоступно всем остальным, а затем рассмеялся. Но не его привычным высмеивающим и уничижающим смехом надменного принца, а мягким, словно бархат, скользящим по коже, словно шелк и согревающим, словно пушистый плед в зимнюю стужу. Испугавшись такой перемены, я непроизвольно шагнула назад, а сердце затрепетало маленькой, пойманной в клетку птичкой. Но стоило мне попытаться отступить от него еще дальше, как спиной я наткнулась на что-то твердое и непоколебимое.

Оглянувшись, наткнулась на темно-серые глаза, в которых прыгали искорки смеха. И как бы странно это не прозвучало, зрелище было захватывающим.

— Я помогу тебе развеять твои сомнения, — прошептал Сатус, склонившись к моему уху. А после выпрямился, ухватил двумя длинными пальцами за подбородок и вынудил вновь обратить свое лицо к нему: — А до тех пор, я бы не советовал тебе разгуливать в одиночестве по школе даже днем. Мало ли, что может случиться. А ты ведь не хочешь пострадать, правда, мышка?

— Мышкой будешь называть ту несчастную, которая решится иметь с тобой хоть какие-нибудь дела, — разозлено прошипела я, отбрасывая руку демона. Сделать это оказалось легко, слишком легко. И то, как изменился в этот момент взгляд парня почему-то навел меня на мысли, что он мне просто это позволил. Если бы захотел — смог бы держать и дальше. И это зозлило еще сильнее. — Шли бы вы отсюда…

— Что? — процедил сквозь зубы демон, в то время, как на лицо его набежала тень, а скулы ужесточились и проступили резче.

— Ваше общество не приятно, — сообщила я с самой любезной улыбкой, на которую была способна. — Так что, не соблаговолите ли вы сгрести свои высокородные задницы в кучку и унести их отсюда на хрен! Попутного ветра вам под хвост и путеводной звезды над левым плечом!

Повисшая тишина вдруг показалось такой плотной, что, наверное, при желании можно было бы вычислить её физический вес.

— Да как ты смеешь?! — подался вперед Сатус, проревев не своим голосом. Этот звук больше подошел бы медведю-шатуну, у которого все запасы меда потырили. — Ты!..

— Я, — пришлось подтвердить мне, неожиданно даже для самой себя ставшей вдруг смелой и даже пытающейся шутить. — Вроде как, уже знакомы.

Цвет лица парня с персиково-розового переменился на красновато-лиловый. Неожиданный такой переход, явно нездоровый.

— Но можем познакомиться еще раз, — щедро предложила я, схватила парня за руку, сгребла широченную ладонь обеими своими и пару раз воодушевленно встряхнула. Парень при моём прикосновении как-то странно вздрогнул, подался назад, а после застыл, глядя на меня расширившимися зрачками так, как будто бы увидел в собственной постели волка из Красной шапочки — в бабушкиной ночной сорочке и элегантном чепчике, небрежно сдвинутом на одно мохнатое ухо. — Меня зовут Мирослава. Для друзей — Мира. Для тебя — Мирослава Евгеньевна. Лучше всего на «вы» и шепотом.

Повторно представляться в ответ Сатус не торопился. Вместо этого он рассматривал мое лицо так, словно пытался запомнить каждую клеточку.

Стало неуютно.

— Ну, а про тебя я уже все знаю, — продолжала я фонтанировать задором и напускной приветливостью. — Ты у нас главная рок-н-рольная звезда! Секс-символ местечкового розлива! Царь полей и сушеной кукурузы! Ум, честь и подлость вашего времени!

Что несла — сама плохо понимала. Язык болтал, отключившись от мозга, смущенного пристальным вниманием Сатуса. А еще тем, что его лицо перестало имитировать свеклу и теперь стало напоминать сушеную редьку, сморившись и посерев.