Война мертвых - Евгений Прошкин

Это обстоятельство Тихона особенно порадовало: земляные хижины рассыпались от первого же сильного толчка, поэтому никаких трудностей, кроме пылевой завесы, в бою не предвиделось. Затем он вспомнил, что стрелок обещал прекратить саботаж, и настроение поднялось еще больше.

– Ты готов?

– Возьми самый крупный план, – вместо ответа попросил Филипп.

Тихон нацелил объективы на ближний квартал и, последовательно увеличив картинку, получил портрет конкура с кульком. Из-под толстой материи выпростались три отвратительно гибких змейки, в которых он угадал верхние конечности.

– Ребенок, – мрачно произнес Филипп.

– Детеныш, – поправил его Тихон.

– Я бы даже сказал, зверек, – вмешался Игорь. – Особь на стадии взросления. Когда вырастет, заберется в кабину какого-нибудь кита и пойдет рубить наших колонистов. Все ясно?

– И в том городе тоже находились дети, – пробормотал Филипп. – В каждом свертке – ребенок. Зачем мы это сделали?

– Сто семнадцатый, высади своего напарника, пусть возвращается на Пост пешком, – пошутил Игорь. – Еще слюнтяи имеются?

– Это не слюни, а элементарная порядочность, – высказался голос, успевший за время операции стать знакомым.

– Назовись, слюнявый, – велел Игорь.

– Шестьсот восемьдесят седьмой.

– Кто с тобой в экипаже?

– Шестьсот двадцать пятый, Петр.

– Твое мнение, Петя.

– Я это… подчиняюсь старшему.

– А сам что думаешь?

– Это… не нужно их убивать. Ну, я про мелких.

– Понятненько.

Игорь выехал из строя и, мгновенно развернув башню, ударил по одному из танков короткой голубой струей. Разряд просверлил броню и, вонзившись внутрь, расплавил основные узлы. Машина конвульсивно рыпнулась вперед-назад, но командный блок уже сгорел, а без него она была мертвой телегой.

– Вот так, шестисотые, – удовлетворенно молвил Игорь. – За неподчинение приказу. Я никого не задел?

– А что, был какой-то приказ?

– А разве не было? Командир! Мы тебя слушаем.

– Приказ, – немедленно отозвался Тихон. – Зверинец должен сгореть.

Увидев, что танки не двигаются с места, он помедлил и слегка удивленно сказал:

– Это все.

Машины перестроились в шеренгу и покатились вниз. Город был лишен не только военной техники, но даже примитивных средств связи и оповещения – конкуры зашевелились лишь после того, как танки стали видны невооруженным глазом.

– Кажется, здесь одни самки, – опять заныл Филипп.

– Ты читал, что написано на сержантском шевроне? – спросил его Тихон.

– «Без жалости», я помню. Но на шевроне было про врагов.

– А это кто? Друзья?

– Невиновные.

– Я тебя последний раз…

– Нет, – быстро сказал Филипп.

Тихон отгородился от него непроницаемой стеной и задумался. Дальше так нельзя. Все имеет свой предел, и терпение тоже. Он, оператор номер сто семнадцать, объединил отдельные экипажи в отряд. Он взял их под свое командование, хотя не очень-то и старался. И он не может справиться с каким-то комплексующим убожеством!

Тихон размягчил перегородку до упругой мембраны и осторожно ступил на территорию личности стрелка. Филипп был уверен, что водитель поглощен ездой, поэтому на защите особо не концентрировался. Вторжение прошло незамеченным, это уже полдела. Тихон полностью погрузился в чужое сознание – никакого сопротивления.

Найдя волевой центр, он нежно к нему прикоснулся и чуть надавил. Жесткий. Для такой дешевки, как Филипп, довольно странно. Тихон собрался с духом и… Это было похоже на влипание в КБ – ничего принципиально нового. Филипп всполошился, но поздно: теперь в нем находились двое. Тихон по-хозяйски осмотрелся и мысленно присвистнул, так, чтобы до Филиппа дошло.

Ага, что тут у нас? Новый узел боли почти сформирован. Из чего? Ну конечно, детоубийство. Быстро он управился. Где он детей-то нашел? Просто мазохист какой-то.

Филипп попытался вытолкнуть его обратно, но безуспешно. Тихон дотянулся до самых сокровенных уголков и вытряс наружу все, что в них накопилось. Богато. Этих переживаний хватило бы на целый Пост, а он морочит себе голову убиенными детенышами. Псих! А что здесь?

– Уйди, – простонал Филипп.

– Стрелять будешь?

– Буду.

– Неискренне. Сам себя обманываешь.

Он нащупал какую-то глубоко запрятанную мыслишку и выволок ее на поверхность. Защитник младенцев оказался вовсе не безобидным.

– Ты что же, гнида, задумал? – медленно спросил Тихон. – Ты меня прикончить решил, да?

– В тебе много зла.

Таиться Филиппу смысла не было, водитель уже вывернул его душу наизнанку и перебрал содержимое; рассортировал, взвесил, но до этого – подержал в своих грязных ладонях. Осквернил.

– Много зла, – повторил Филипп. – Такое говно и в таком хрупком тельце. Я же тебе голову сверну, двумя пальцами. Привык понарошку умирать, но убиваешь-то по-настоящему! Настал твой черед. Что, страшно? Бойся, подонок. Наши кабины рядом, я приметил. Это в танке ты такой могучий, а в жизни щупленький совсем. Сломаю тебе позвоночник, получу полный сброс, и домой. Уже скоро.

– Ты закончил? – осведомился Тихон.

Он неторопливо извлек из Филиппа всю его боль и, многократно умножив, швырнул обратно.

Первое влечение – сравнение размеров – смутная тревога. Лагерь – спор – разбитое лицо друга. Пыльная улица – жалобный писк – тонкий хруст под траками – жидкие внутренности, волокущиеся по земле. Белые зубы – нежный поцелуй – брюки на полу – презрительный смех. Пробуждение – похвала капитана – гордость – забытые подробности – непонимание – страх.

– Тебя это тоже беспокоит, дружище? Провал в памяти. Он был у многих, и никому еще не удалось его восстановить. А что мы там делали? Чем мы занимались все это время? Может, расхаживали голиком перед тысячей женщин? И каждая видела нашу ущербность? Может, мы живьем пожирали конкурских зверят? А может… Эй, эй!..

Филипп выразил облегчение – он снова обрел то, без чего самоликвидация была невозможна. Это не имело точного определения – просто нежелание жить.

– Сейчас побеседуем иначе, – пообещал он. – И никто тебе не поможет. Потому, что я здоровее. И потому, что всем наплевать.

Филипп вцепился в свои мучения мертвой хваткой. Это все, что у него было. Это и был он сам.

– Мышцы остались в кабине, – сказал Тихон. – Борьба здесь совсем другая. Вот такая. Смотри.

Он вырвал волевой центр Филиппа и придавил его камнем исступленного страдания. Вся та боль, что Тихон изведал и вообразил, легла на плечи стрелка.