Возвращение - Юлия Фирсанова

– В тюрьме харчи тоже даром дают, – язвительно заметил Кейр.

– Я чего-то не поняла, это вы так верите в мои волшебные силы или наоборот? – обиженно захлопала глазами и надула губы, как делала четырехлетняя Наташка с нашего двора, когда родственники начинали вычитывать ее за какую-нибудь мелкую детскую провинность или проказу. Правда, на маму такой способ не действовал, зато папа, бабка с дедом и многочисленные тетки-дядьки таяли моментально и кидались утешать маленькую хитрованку.

– Они верят! Безгранично! – поспешил заверить меня Лакс, пряча улыбку в озорных глазах.

– Тогда ладно, – «успокоилась» я, – а то нам уже на площадь идти пора, а я расстроенная, чего только в таком состоянии не наколдую!

– Чего? – сразу же заинтересовался Фаль.

– Самой представить страшно! – шепотом ответила я, заглянула под стол и спросила: – Песик, ты сыт?

– Гав! – подал голос Цап и толкнул лапой пустую лоханку, которую навалил ему с утра щедрый за чужой счет трактирщик.

– Значит, двинули, – позвала друзей.

– Ничего не забыла? – уточнил Кейр, поправляя перевязь с мечами. Скорее, машинально, чем по надобности.

– Может, и забыла, меня знаешь скольким вещам в жизни учили, если б их все помнила, давно бы уже мозги через уши выдавило от избытка информации, – пожала плечами. – А если ты о том, не потребны ли мне какие-нибудь громоздкие магические аксессуары для предстоящих действий, то все, что нужно, ношу с собой! Пошли, пока публика лучшие места не заняла!

До начала «представления» оставался еще почти час, но толпа, совершенно явственно не согнанная для массовки (у массовки настрой другой!), а пришедшая на площадь по собственной воле, все прибывала и прибывала. Стражи, то ли из опасения народных волнений, то ли по традиции, тоже было предостаточно. Абсолютно свободной оставалась только высокая лестница из белого камня, ведущая в храм Гарнага.

Странно, почему народ до сих пор не оккупировал эту идеальную для обзора высоту? Конечно, если ты видишь все, то видят и тебя. Уж не это ли останавливало любопытных? Или лестница была неприкосновенным местом из-за религиозных соображений? Однако я как персона, находящаяся в почти приятельских отношениях с божеством, решила не следовать примеру большинства и по блату подняться наверх. Перила лестницы, ведущей в храм, сложенные из огромных светлых каменных блоков, теплых от солнца, показались мне идеальной скамейкой, а если кто-то придерживается иного мнения, всегда может подойти и попытаться меня переубедить. Впрочем, зная степень собственного упрямства, я бы не слишком надеялась на такое чудо.

Обратившие внимание на наше восхождение люди посматривали на меня слегка диковато, как на негра в чукотской юрте, зато не задавали дурацких вопросов и остановить не пытались. Если магева куда-то идет, значит, это личное дело магевы, и кого бы она с собой ни волокла, тоже пусть, хоть крокодила на веревочке.

Мы удобно расположились на камнях, развернувшись в сторону народных масс, пока пустующего эшафота и свободного от публики ступенчатого помоста с креслами и скамьями для высоких гостей. Я поерзала, устраиваясь поудобнее, и заметила:

– Какая у меня в последние дни обширная культурная программа. Вчера первая экскурсия в тюрьму, сегодня первая казнь.

– Раньше не доводилось присутствовать или не хотелось? – заинтересовался Гиз.

– Хотеть не хотелось, да и зрелище это в моих землях редкое, – почесала я нос.

– У вас нет преступников? – удивился Кейр, не отличавшийся особым оптимизмом и верой в лучшие качества людей.

– Навалом, – честно признала я. – Только в моей стране смертная казнь временно запрещена, во многих странах мира тоже, а там, где она остается высшей мерой наказания, почти нигде публично не проходит. Потому как считается негуманным зрелищем, пробуждающим худшие черты человеческой натуры.

– Так ведь если не казнить, мерзавцы последний страх потеряют?! – Бывший палач никак не мог взять в толк гуманистических тенденций современного общества.

– Статистика, которая знает все, а статистика, да будет тебе известно, – это просчитанное с помощью цифр явление, так вот, статистика показывает, что увеличения числа преступлений после отмены казни не происходит. Не знаю, правда это или вранье. Есть еще философская причина, – я припомнила дискуссии на семинарах, – образованные люди в моем мире говорят, что смертная казнь, по сути, животный инстинкт, позыв отдать зуб за зуб, кровь за кровь, это не наказание, а месть государства человеку. Убитый ничего уже не сможет понять и осознать, не принесет никакой пользы обществу, поэтому казнь как наказание – мера неприемлемая. Да и в случае судебной ошибки погибает невиновный. Конечно, с этими выводами согласны не все. Периодически после какого-нибудь особенно зверского преступления массы требуют возрождения смертных приговоров, да и самые отпетые гуманисты, когда нос к носу сталкиваются с нарушителями закона, чаще всего начинают петь по-другому.

– А ты сама? – задал вопрос Гиз.

– Думаю, правда есть в суждениях обеих сторон, – ответила я.

– Как это? – Лакс выглядел малость запутанным.

– Если бы мы умели читать в человеческих душах, если бы умели понять точно, почему совершено преступление, могли бы справедливо выбирать наказание для виновного. Кара должна стать равной злодеянию. А мучения преступника не должны быть компенсацией за страдания потерпевшего или убитого, это действительно больше похоже на месть – они должны сделаться конструктивным искуплением для самого виновного, – постаралась объяснить я ситуацию так, как чувствовала ее. – Убить проще простого – взмах меча, выстрел, яд, петля – конец все равно один, а вот сделать так, чтобы преступник пожалел о совершенном деянии и пожелал исправить, искупить содеянное, – это труд, и очень серьезный труд. В моем мире такое практически невозможно воплотить в жизнь, слишком несовершенны способы исследования человеческой натуры. Но, может быть, где-то подобное станет реальностью.

Губы Гиза (а киллер слушал меня очень-очень внимательно, без малейшей тени насмешки) сложились в успевшее опостылеть мне слово «служительница». Ладно хоть вслух ничего не сказал.

Пока мы беседовали, а Фаль носился над толпой, развлекаясь, народ все прибывал. К назначенному часу живое море самых разных, начиная с нищих и кончая разряженными в яркие роскошные ткани, людей колыхалось почти от самых стен тюрьмы и домов по краю площади до эшафота. Снова поразила меня царившая тишина: ни шепотка, ни разговора, ни обрывков брошенных фраз я не слышала, для такого количества народа это было равносильно тишине в осеннем лесу, когда явственно воспринимаешь шорох каждого листа.

Потом со стороны одной из центральных улиц, выходящих на площадь, раздались громкие звуки, похожие на бубен и барабаны. Людское море отхлынуло парой волн, пропуская нечто вроде громадного золотисто-багряного торта на колесах, запряженного шестеркой белых лошадей, укрытых густо расшитыми золотом попонами. «Торт» остановился перед самым помостом в кольце стражи. То ли традиции обязывали, то ли прибывший всеми силами стремился избегнуть контакта с простым населением. Но нам сверху все было прекрасно видно. Слуги, стремглав кинувшиеся к дверям подвижного сооружения, практически выкатили оттуда толстенного мужика в ядовито-голубом с багряными кружевами верхнем одеянии.