Ведущая на свет - Вера Волховец

Лежбищем Генриха была небольшая двухкомнатная квартирка, в рабочем квартале. Не шикарная, всего лишь «уютная», но большего Генрих и не искал, это жилье хотя бы не пропахло бесами.

Квартирка была из арендных, тех, из которых уже съехали предыдущие жильцы, а новых хозяева еще не нашли.

Бесы в таких старались не селиться, слишком велик был риск попасться на глаза смертным в неурочное для охоты время. Что там они могли, эти слабые демоны — пару минут в человечьем облике продержаться. Напасть, напугать, впиться в душу когтями — и дать деру. Только лежбищем потом уже не воспользуешься — серафимы обязательно включат эту точку в маршрут своих патрулей. И не всегда же бывает сила материализовываться. Одна неудачная стычка с более сильным демоном — и сил нет, а деру давать и рисковать — обязательно придется.

Мертвые квартирки да заброшенные дома были все-таки надежнее.

Генрих всего этого не боялся — мало того, что уж ему-то бы хватило силы выпить душу хорошенько — не досуха, конечно, но все-таки сущность бы была подкреплена на сутки, не меньше. Так еще и чутье позволяло услышать смертных, прибывших в эту квартиру, как только они подойдут к подъезду этой многоэтажки. И сделать ноги Генрих в любом случае успеет.

Анна Фриман и вправду падает на диван, как только его видит. Отворачивается спиной, ежится, обнимая худые плечи и рассыпая свои светло-рыжие непослушные кудри по первой же диванной подушке.

— Мне не нравится, что она молчит, — Агата обеспокоенно покусывает губы, — ты вел себя по-другому.

— М-м-м, — Генрих опускает ладони на плечи встревоженной птички и с удовольствием дает рукам больше воли, обнимая девушку и привлекая её к себе, — не равняй. Я — исчадие, меня распятие до забытья не отключало. Она — суккуб. Она просто слабее. Дай ей пару часов отоспаться, и мы сможем с ней поболтать. Ангел и демон, все как по канонам.

— Ангел из меня тот еще… — нервно фыркает Агата, — я уже второму демону помогаю уйти с Полей.

— Ты жалеешь? — Генрих на мгновенье замирает. — Жалеешь, что освободила её? И меня?

Он и сам понимает, что вопрос вышел каким-то мальчишеским, совсем не подходящим ему, трехсотлетнему, конченому грешнику.

Ну, а что поделать, если растерянность Агаты будто горячим воском капнула на кожу. Если уж она уже засомневалась, то кто вообще в него поверит? Он сам? Ха! Он сам себя знает слишком хорошо.

Генрих получает свой ответ до того, как Агата накрывает его пальцы своей мягкой ладошкой и глубже зарывается в его объятия.

— Не говори ерунды, великий и ужасный, — губы нахальной птички изгибаются в дерзкой улыбке, — почему это я должна жалеть, что освободила тебя? Да и её я отмаливала по своей воле.

Облегчение, совершенно мальчишеское, примешивается к медовому вкусу её теплых губ. Нет, все, она допрыгалась…

Задачка у Генриха сейчас проще некуда: обвить Агату за талию и потянуть ее в сторону двери, не давая её губам ускользнуть от него ни на мгновение.

Если она надеялась отделаться от него парой поцелуев — придется лишить её самых последних надежд. С ней и так-то каждый поцелуй — как последний. Чуть только расслабься, и упорхнет птичка в свой Лимб, и дожидайся её потом, без возможности связи.

Этот день был подарен Генриху немыслимым чудом, а значит, чудо надо выпить до дна. Взять с неё все, что только возможно, прежде чем она опять ускользнет из его хватки.

В коридоре Генрих притискивает маленькую нахалку к стене. Даже прихватывает её под бедра, заставляя обвить его ногами.

— Генри, — птичка заливается румянцем, и в сумраке коридора этого не видно, но Генрих чует её зашкаливающее смущение и все додумывает сам, — ты что творишь?

— Целую тебя, — невинным тоном откликается демон и касается кончиком языка мочки нежного ушка, — тебе не нравится, а, моя птичка?