Еще один шанс... - Роман Злотников

До Москвы мы добрались на третий день. Хотя в путь двинулись одвуконь. Я специально не сильно взвинчивал темп продвижения, поскольку послал вперед Митрофана и еще несколько десятков парней из его наушной службы, которые имелись у меня в Белкино, с задачей как следует все разведать. Они прошлым летом слишком уж засветились в Москве, и потому я решил вывезти их в вотчину, где поселил в дальнем починке, дабы их лица не особо примелькались. Организовал там нечто вроде школы тайной службы, преподавать поставил либо самых надежных, либо наиболее престарелых учителей. Да и программа в этой школе по первости была не слишком уж обширной — письмо, цифирь, логика, риторика, немного лекарское дело, непременно «подлая схватка», верховая езда, да языки — греческий, латинский, а также английский и итальянский. Лаймов упускать из виду нельзя было ни в коем разе, а вторыми после них по опасности я считал папу и его прихвостней-иезуитов. Чем и был обусловлен выбор итальянского. Впрочем, сия программа была рассчитана года на два-три (ну я-то плясал от своих расчетов, что батя протянет до семь тысяч сто пятнадцатого, то бишь тысяча шестьсот седьмого года), а они успели прозаниматься по ней лишь чуть более полугода и, если честно, не знаю даже, вернутся ли. Ибо времечко наступало ой какое бурное, и каждый верный человечек у меня сейчас был на счету. Так вот, ребята Митрофана должны были приехать, осмотреться и успеть насобирать информацию: как настроен народ и как кто из бояр вел себя после кончины царя-батюшки. К сожалению, главную мою ударную или, вернее, наушную силу — деда Влекушу, отправить в Москву не было никакой возможности. Старик совсем что-то расхворался, и я оставил его на починке, на котором располагалась моя секретная школа. Тем более что преподавателем старик оказался просто блестящим!

Настроение народа я увидел сразу, уже по въезде в Москву. Едва только моя личная сотня во главе колонны грозно блестевшего кольчугами, байданами и шеломами холопского полка проехала ворота Скородома, как народ валом повалил на улицу, выстраиваясь вдоль дороги густыми толпами и при моем приближении падая на колени и истово крестясь. При подъезде к Москве-реке на колокольнях церквей и монастырских соборов, а их в Москве в это время воистину было сорок сороков (в одном Кремле было почти два десятка церквей и соборов), ударили в колокола. Так что в ворота Кремля, около которых выстроились успевшие одеться в самые лучшие одежды думные и иные бояре, окольничие, стольники, конюшие, церковные иерархи во главе с патриархом, короче, весь местный бомонд, я въехал под слитный гул сотен колоколов. А когда я спрыгнул с коня, патриарх шагнул ко мне и отвесил низкий поклон.

— Царь наш, Федор Борисович…

Вечером я заслушивал доклад Митрофана. Смерть царя была воспринята большинством людей не только с неким страхом и сожалением, которое всегда присутствует в обществе во времена больших перемен, но и с некой надеждой. Поскольку царевич Федор за те шесть лет, что я здесь пробыл, успел наработать в стране и свой личный авторитет. Причем, как выяснилось, немалый. В обсуждениях, где степенных, где бурных, мне в заслугу ставилось и немалое участие в спасении людей во времена голода, ибо и не принятые мной в вотчине все одно получали некое хлебное вспомоществование, и благодаря ему многие успели добраться до мест, где благополучно перебедовали, и заботу о народе, поскольку, по циркулирующим слухам, в моей вотчине все крестьяне даже «печи по-белому топят», и многое другое, где главным, конечно, была отмеченность печатью Пресвятой Богородицы, которая почтила меня своим откровением. Короче, снизу все было просто отлично.

В середине, то есть среди поместного дворянства, в том числе и государева стременного полка, и ертаула, элиты поместного войска, также все было в полном порядке. А вот выше… выше все было смутно. Все эти три дня, что прошли после смерти отца, боярская партия, возглавляемая Шуйскими, пребывала в постоянной возне. Были отправлены аж шестеро гонцов, и один из них в чине стольника и ближнего самого Василия Шуйского. Причем с охраной. Куда, выяснить не удалось, но я сильно подозревал, что в западную сторонку, где обретался Самозванец. Что ж, именно это я и предполагал… А еще Митрофан доложил, что ходит слух, будто царя отравили. Уж больно быстро он умер. Часа за два до этого, на обеде, он был в полном порядке, а потом ему сделалось плохо, очень быстро отнялся язык, и… все.

Поскольку сейчас был в самом разгаре Великий пост, поминки по отцу отметили скромно, а коронацию, то бишь венчание на царство, назначили на первое воскресенье мая, то есть сразу после Пасхи. Никого из глав приказов я менять не стал, хотя буквально в первый же день ко мне ввалилась целая делегация родственников во главе с дядькой Семеном и буквально выложила на стол список кадровых перестановок. Мол, вот сейчас, немедля это нужно сделать. А затем и матушка, пригласив меня к себе, продиктовала, кого куда и кем следует поставить. Впрочем, эта ситуация мне только помогла, поскольку, вследствие того что списки не совпадали где-то на треть, я просто сказал родственникам, что ценю их и уважаю, но вот матушка велит… а матушке — что я бы непременно и тотчас же, но вот наши многочисленные сродственники… Короче, давайте-ка, дорогие мои, сначала согласуйте позиции, а к этому вопросу вернемся после коронации.

А через неделю пришла весть, что Самозванец, до сего момента только наводнявший страну подметными письмами, решил наконец-то выступить в поход за принадлежащим ему, типа по праву, троном. И потребовал от меня, как от «верного слуги», выйти ему навстречу с изъявлениями покорности. Такая согласованность двух событий лишь укрепила меня во мнении, что все идет согласно разработанному кем-то плану, а батю, скорее всего, траванули. Как видно, кто-то решил, что почва в целом подготовлена, а вот моя активность только повышает мои шансы на общее признание, и с воплощением планов в жизнь стоит поспешить. Дополнительным доказательством этого стал тот факт, что уже на второй день моего появления в Москве боярин Шереметев представил мне программу обширной амнистии, главным пунктом которой стала амнистия Романовых, утверждая, что те-де были подвергнуты опале «по навету», а на самом деле они есть мои самые верные и преданные слуги. Ну и что-де так «по старине и закону» положено, мол, ни одно царствование не начиналось без обширной амнистии. Я отговорился тем, что до венчания на царство решил ничего не предпринимать, да и потом собираюсь посоветоваться с матушкой. Боярин ретировался, и на следующий день его видели уже в матушкиных палатах.

Письмо Самозванца я зачитал вслух на Боярской думе, а затем спросил, что, мол, бояре в этом случае мне делать присоветуют. Ответом мне была тишина. Мертвая. Вот ведь сволочи-то… Даже отцовы соратники — Телятевский, Вельяминовы, Сабуровы и остальные, также молчали. Я встал и вышел из думной палаты. Что ж, ребята, вы сами дали мне повод сразу взяться за вас круто…

Я вышел из Кремля и, сопровождаемый Немым татем и сотней холопского полка, которым я тут же заменил всю стражу в Москве, оставив стрельцов только кое-где на видных местах, двинулся к собору Покрова. Уже на мосту через Неглинную сзади послышался дикий топот и меня догнало потное, вонючее стадо в шубах, с посохами, в съехавших набок горлатных шапках. Но мои бойцы не допустили их до меня, временами действуя весьма грубо.