Дахут, дочь короля - Пол Андерсон

Перед тем как выпить, трибун перекрестился. Такого раньше не бывало.

— Не хочешь вкратце рассказать, что тебя привело? — спросил он. — Если же нет, то нам есть о чем вспомнить. Но высказавшись, ты, может быть, получишь облегчение.

— Расскажу, — согласился Грациллоний. — Но, как ты уже догадался, не самое приятное. Знаю, что ты идешь в ногу за пределами Арморики. Вот почему я пришел за твоими мыслями и, может быть, за помощью.

— Давай, опиши ситуацию так, как ты ее видишь. Что Грациллоний и сделал, тщательно подбирая слова и говоря только по сути. Дахут и остальные, нет, об этом он говорить не мог. Если молва дошла и сюда, то Апулей был достаточно чуток, чтобы об этом не упоминать. Вся история повергла бы его в шок, а Грациллонию было необходимо его спокойствие, логика Евклида. Кроме того, как это касалось Рима?

Под конец слушатель кивнул, зажал подбородок в горсть и пристально смотрел в окно на бледное осеннее небо, где на непокорных порывах ветра летели грачи, и пробормотал:

— Почти то, чего я и ожидал. Я уже думал над проблемой — в сущности, с тех пор как услышал про скандальное дело франков — расспрашивал разных людей. Конечно, нам стоит подольше об этом поговорить, но думаю, я знаю, что тебе посоветовать.

— Ну? — воскликнул Грациллоний. — Прости. — Он залпом выпил. Это было ренийское, приторно сладкое. Король немного удивился, что обратил на это внимание, раньше он не замечал.

— Скажу лучше прямо, — немного с трудом произнес Апулей. — У тебя мало шансов получить в Лугдуне справедливый приговор. У твоих врагов в Туроне есть связи, которых тебе не хватает; и, можешь быть уверен, они приведут убедительные факты того, что твое владение Исом привело к губительному влиянию. Ты планируешь обращаться шаг за шагом, пока не дойдешь до августа — что ж, между нами, как ты сам понял Стилихон. Это будет ошибкой. Ошибка может продлить рассмотрение дела еще на два-три года, во время которых тебе нужно будет часто ездить лично, чтобы защищать себя самому, сначала здесь, потом там. Такие отлучки ослабят твое положение в Исе. Ты можешь потерять контроль над событиями, либо туда будут совать нос. О… да случиться может что угодно. К примеру, Стилихон не так всемогущ, каким он кажется. Неожиданно свергались и большие люди, чем он; или же Бог его призовет из этого мира. Не откладывай.

Грациллоний заглянул в светло-карие глаза. Его пробрала дрожь.

— У тебя есть для меня совет.

— Мы должны проблему изучить, — предупредил Апулей. — Тем не менее я думаю, мы добьемся куда большего. Отправь письмо прямо к Стилихону. Я помогу тебе его составить и вместе с ним отправлю еще и свое, даже если моя рекомендация ничего не стоит. Куда весомее было бы письмо от епископа Мартина, которое мы, думаю, добудем, и, возможно, от других влиятельных арморикцев.

— Мы не замышляем заговор за спиной Глабрио. Ты сообщаешь ему о своих действиях тогда, когда уже будет слишком поздно, чтобы он смог их каким-то образом остановить или отправить курьера, который прибудет раньше твоего. Тогда у него не будет ни оснований жаловаться на то, что против него плетут интриги, ни причин вызывать тебя в Лугдун. Ты точно так же можешь присутствовать на слушании в Тревероруме, но рассмотрение не затянется на месяцы, когда от Стилихона придет ответ. Даст то Бог, чтобы это было исключено из дела.

— Стилихона, вероятно, не так просто найти, — сказал Грациллоний, больше оттого, что хотел разложить все по полочкам. — Поскольку он все время ездит, следя за империей в целом.

Апулей кивнул.

— Как плотник на тонущем корабле, что кидается чинить, когда в бурю отлетают брусья и снасти, — с грустью ответил он. И просветлев: — Но для Глабрио это будет не меньшей проблемой. А тем временем ты сможешь укрепить позиции и выстроить защиту.

— Думаешь, Стилихон отнесется ко мне благосклонно?

— По крайней мере не осудит тебя за то, что ты отбился от рук. Твои рассуждения о нем кажутся мне логичными. Он и сам солдат, практичный человек, опытный в своем искусстве; и, я слышал, будучи наполовину варваром, он питает тоскливое восхищение перед всем цивилизованным — в том числе и перед Исом с его несговорчивостью.

— Что ты хочешь этим сказать? — вздрогнув, спросил Грациллоний.

Апулей вздохнул, наклонился вперед, положил руку гостю на колено и улыбнулся, словно посол, предлагающий перемирие.

— Не хочу тебя обижать, — сказал он. — Ис — это чудо света. Я вернулся оттуда настолько очарованный, что лишь после долгих раздумий, молитв, аскетизма я полностью осознал, как он трепещет — танцы с их неосмотрительностью — на краю ада. И я там был. — Он помолчал. — Ты не испорчен, дорогой друг. В тебе жива старомодная добродетель. Но ты должен понять, каким представляется Ис не в свете своих многокрасочных огней, а в Свете. Моли Господа, чтобы он освободил его, пока не стало слишком поздно.

— Пока, — сказал холодно Грациллоний, — моя работа заключается в том, чтобы город служил на страже у Рима.

— Верно, преданный солдат. Идем, давай теперь отложим рассуждения, выпьем вместе и поговорим о более приятных вещах. У тебя, конечно, найдется время разделить с нами невинные удовольствия?

Когда мужчины вернулись в атрий, вошли Ровинда и Верания. Женщина все еще была миловидна, разве что немного поблекла. Девочка к тринадцати годам стала худенькой, под простым нарядом скромно угадывались изгибы бедер и груди. Она едва смогла прошептать Грациллонию приветствие, уставившись в пол. Хотя потом, всякий раз, когда она думала, что гость на нее не смотрит, ее взгляд постоянно за ним следил.

II

Устав от ограничений — его работа, что летом была не нужна, превратилась в праздность и скуку — Томмалтах уехал из Иса, как часто делал раньше, чтобы побродить за городом. Порой он уезжал в такие поездки на несколько дней, далеко в Озисмию. За спиной меч и свернутая постель, в руке копье, которое складывалось пополам в качестве посоха, на поясе висят несколько предметов первой необходимости, включая пакет с едой и пращу, чтобы сбивать мелкую дичь. Хотя в большую часть вечеров он мог очаровать семью, которая угощала его ужином, кроватью, и возможно, спутницей на ночь.

Было ясное и холодное утро. За пределами Верхних ворот поднимался шум от кузниц и плотницких мастерских, едкий запах от дубилен, красилен, мыловаренных заводов, все те промыслы, что были запрещены в городской черте, собрались в кучу вдоль Аквилонской дороги. Здания, в которых они располагались, были преимущественно маленькие, многие примитивные, смесь глины с соломой или мазанки с соломенными крышами, но внутри и снаружи них царила веселая суматоха. Некоторые мужчины узнавали Томмалтаха и обращались с приветствиями. Он отвечал. Когда их долгое уединение наконец завершилось, исанцы стали ценить каждого иностранца.

Когда Томмалтах миновал этот район, слева от него оказался амфитеатр. Чуть поодаль Аквилонская дорога сворачивала на юг и поднималась в гору. Туда он и следовал. Там находился крутой утес. На вершине юноша остановился, не столько для того, чтобы перевести дух, сколько чтобы оглядеться вокруг. Отсюда дорога скрывала Ис из виду, а затем снова сворачивала на восток, к Аудиарне, к границе империи.