Республика воров - Скотт Линч

Архимаги тоже встают и уходят, однако Жан/Терпение продолжает сидеть, глядя в озерцо грезостали посреди чертога. Он/она чувствует на себе взгляд Сокольника.

«Матушка, вот уж вашего согласия я никак не ожидал».

«Если уж ты не лицемер, то и меня лицемеркой не назовешь».

Жан/Терпение проводит ладонью над поверхностью грезостали, с призрачных пальцев срываются теплые струйки воздуха. Серебристый металл подергивается рябью, зыбкие волны обретают четкие очертания, и через несколько мгновений в грезостали появляется некое подобие Каморра: величественная громада Пяти башен высится над островами, усеянными зданиями поменьше.

«Отсутствие причины запретить – не повод оправдать».

«Как вам угодно».

«Хотя бы выслушай мой совет…»

«Если это действительно совет».

«Не отправляйся в Каморр. Договор не просто сложен, он чрезвычайно опасен».

«Так я и думал. Договор опасен? Но ведь в списке врагов Лучано Анатолиуса мое имя не значится».

«Опасен не для неодаренных. Опасен для тебя лично».

«Ах, матушка, мне не понять, что за игру вы ведете – то ли слишком простую, то ли чересчур путаную. Неужели это снова ваш пресловутый дар предвидения вещает? Странно, что он срабатывает всякий раз, когда у вас возникает желание мне помешать».

Сокольник вытягивает руку над грезосталью, и Пять башен исчезают, растекаются серебристым озерцом. Поверхность грезостали снова рябит, а потом замирает зеркальной гладью. Сокольник удовлетворенно улыбается.

«Увы, оратор, в один злосчастный день ваша гордыня вас погубит».

«Давайте продолжим обсуждение моих недостатков после того, как я вернусь из Каморра. А пока…»

«Боюсь, другой возможности нам больше не представится. Прощай, Сокольник».

«Прощайте, матушка. Как вам известно, я люблю, чтобы последнее слово всегда оставалось за мной».

Он направляется к выходу. Вестриса, чуть наклонив голову, устремляет на Жана/Терпение безжалостный, холодный взор и отрывисто клекочет, будто презрительно насмехается.

Два дня спустя Сокольник уезжает в Каморр. Через несколько месяцев он оттуда вернется, но уже не сможет произнести ни единого слова.

5

– О всевышние боги, – прошептал Жан, ощутив под ногами надежную палубу «Небесного скорохода»; глаза слезились, как от резкого ветра, но привычный вес и форма тела внушали уверенность. – Безумие какое-то.

– Первый раз всегда тяжело, – заметила Терпение. – Кстати, вы прекрасно справились.

– И часто вы этим занимаетесь? – спросил Жан.

– Не часто, но бывает.

– Надо же! – изумленно выдохнул Локк. – Вы воспоминаниями друг с другом обмениваетесь, будто камзолы меняете.

– Все гораздо сложнее, – улыбнулась архидонна. – Для этого требуется особая подготовка и чуткое руководство. Просто так воспоминания не передать, точно так же, как прикосновением вадранскому не обучить.

– Ka spras Vadrani anhalt.

– Да, мне известно, что вы по-вадрански говорите.

– Сокольник… – пробормотал Жан, протерев глаза. – Сокольник! Подумать только. Терпение, вы же могли его остановить. Вы же хотели его остановить!

– Хотела… – Архидонна устремила взгляд вдаль, на воды Амателя, словно позабыв об остывшем чае.

– Значит, Сокольник – из тех, что настаивают на своей исключительности, верно? – уточнил Локк. – Вместе с этой, как ее там – архидонной Предвидение, да? А тут удачный договор предложили, чтобы все расчехрыжить на фиг, как в Терим-Пеле. Если бы вашему драгоценному сыночку это удалось – а ему ведь почти удалось, между прочим, – то это бы безмерно упрочило его репутацию и усилило бы его сторонников. Я все правильно понял?

– Да.

– И вы отпустили его в Каморр?!

– Сначала я хотела воздержаться, но едва он заявил о своем желании… точнее, о своем намерении взяться за исполнение договора, я поняла, что из Каморра он невредимым не вернется.

– Вы что, это предвидели?

– В некотором роде. Есть у меня такой дар…

– Терпение, позвольте мне задать вам вопрос очень личного характера, – сказал Локк. – Не из вредности, а потому, что с помощью вашего сына убили четверых моих близких друзей. Так вот, мне хотелось бы понять…

– Почему у нас с сыном такие непростые отношения?

– Да-да, вот именно.

– Он меня ненавидел… – со вздохом ответила Терпение, до боли сжав руки. – И до сих пор ненавидит, даже в тумане безумия. Его ненависть так же сильна, как в тот день, когда мы с ним расстались в Небесном чертоге.

– Из-за чего?

– Причина проста, но объяснить ее сложно. Для начала я расскажу, как маги выбирают имена.

– Сокольник, Корабел, Хладнокровие и прочие? – осведомился Жан.

– Да. Эти имена называют серыми, потому что они зыбкие и неосязаемые, как туман. Серое имя маг выбирает в день получения первого кольца. К примеру, Хладнокровие назвался так в честь своих северных предков.

– А как звали вас до того, как вы стали Терпением? – спросил Жан.

– Белошвейка, – едва заметно усмехнулась она. – Серые имена не отличаются выспренностью. Так вот, существует еще один вид имени – алое имя. Алое, или подлинное, имя неразрывно связано с плотью и кровью носителя, его невозможно изменить.

– Как вот мое, – буркнул Жан.

– Совершенно верно. Важно помнить, что способность к магии не передается по наследству, как ни старайся. Картенские маги убедились в этом лишь после долгих лет напрасных вмешательств в свою личную жизнь.

– И что же вы делаете с… с вашими неодаренными детьми? – полюбопытствовал Жан.

– То же, что и все, болван вы этакий! Окружаем заботой и лаской, любим и воспитываем, как и положено родителям. По большей части они живут в Картене, но многие переезжают в дальние края и там работают на нас. А вы что, решили, что мы их на костре сжигаем, да? Или что похуже?

– Ох, да я просто так спросил! – в сердцах проворчал Жан.

– А откуда одаренные дети берутся? – спросил Локк.

– Обученные маги чувствуют природный дар, – объяснила Терпение. – Мы разыскиваем одаренных малышей, переселяем их в Картен и воспитываем среди нас. Разумеется, иногда приходится подменять их ранние воспоминания – для их же блага.

– Но Сокольник – ваш родной сын, – заметил Локк. – Вы же сами сказали.

– Да.

– Значит, его дар – большая редкость?

– За четыреста лет родилось всего пять таких детей.

– И отец его был магом?