Охотники за костями. Том 2 - Стивен Эриксон

Он покачал головой.

– Да, ответить непросто, потому что угроз слишком много. На первый взгляд – вид, они не связаны между собой, то появляются, то исчезают с течением времени. Где-то дичь загоняют до полного уничтожения, где-то вырубают леса, выпускают коз пастись на холмы, где-то роют те самые каналы для ирригации. Мало того: избыток пищи ведёт к тому, что население растёт и производит больше отходов. Потом приходят болезни, почва выветривается или вымывается… И короли – один за другим, – не могут или не желают ничего менять, глухие ко всему, кроме фанатичного стремления обличать тех, кого они считают виноватыми.

– Увы, – продолжила она, опираясь на планширь и подставляя ветру лицо, – противостоять таким угрозам непросто. Для начала их надо уметь опознать, а для этого следует мыслить масштабно. Затем – научиться увязывать одно с другим, улавливать тончайшую связь между событиями, видеть, как одна проблема перетекает в другую. Исходя из этого, подыскивается решение, и наконец следует сподвигнуть людей на сознательное усилие… и не только жителей своего королевства, но и соседних, ведь все они – часть единого процесса самоуничтожения. Скажи, можешь ли ты представить, чтобы такой правитель пришёл к власти? И удержался хоть ненадолго? Я тоже не могу. Держатели богатств, все до единого, объединятся против такого мужчины или такой женщины. К тому же, подыскать врага и объявить ему войну куда проще… хотя почему такие богатеи верят, что переживут подобную войну, – это за пределами моего понимания. Но они делают это раз за разом. Порой мне кажется, они уверены, что переживут весь мир.

– В твоих речах мало надежды, Злоба.

– Ты даже не представляешь насколько. Трелли были животноводами, не так ли? Вы пасли полудиких бхедеринов на масайских равнинах. Не худший образ жизни, кстати говоря.

– Пока не пришли торговцы, а за ними поселенцы.

– Да, им была нужна ваша земля – ради наживы, спасения от нищеты или потому, что свою они загубили. Все они желали богатства. Но ради этого сперва надо было уничтожить вас.

К треллю подступил Искарал Прыщ.

– Вас двоих слушать страшно! Поэты и философы! Чем вы вообще тут заняты? Болтаете, пока меня доводят до изнеможения эти мерзкие юлящие твари!

– Твоя паства, верховный жрец, – возразила Злоба. – Ты их бог. Что, по моему скромному мнению, указывает по меньшей мере на две нелепицы разом.

– Ты меня не убеждаешь, женщина. Если я их бог, так почему они не слушают, что я им говорю?

– Возможно, – откликнулся Маппо, – они просто ждут, когда ты скажешь им то, что нужно.

– Вот как? И что же это, по-твоему, толстый недоумок?

– То, что они хотят услышать. Что же ещё?

– Она отравила твой разум! – Верховный жрец отвернулся с негодованием, вцепился в остатки волос, подёргал, после чего внезапно устремился к своей каюте. – Три бхок'арала – ближайшие прислужники – бросились следом, отчаянно вереща и подражая каждому его движению.

Маппо вновь повернулся к Злобе.

– Кстати, куда мы плывём?

Она улыбнулась.

– Для начала, в Отатараловое море.

– Зачем?

– Бриз освежает, ты не находишь?

– Слишком холодно.

– Да. И это восхитительно, согласись?

К глубокой яме продолговатой формы, выложенной известняковыми плитами и окружённой кирпичными стенами, которые венчала купольная крыша, вёл единственный вход, также отделанный известняком. Массивный архитрав был украшен гербом империи, высеченным в камне прямо над именем Дуджека Однорукого и его званием – Первый Кулак. Внутри гробницы повсюду расставили лампы, чтобы быстрее сохли выбеленные стены.

Снаружи, в большой неглубокой миске, наполовину заполненной липкой глиной, восседала крупная жаба, сонно наблюдавшая за тем, как смешивает краски Ормулогун, имперский художник. Десятки разнообразных масел, каждое особого назначения; пигменты, изготовленные из растёртых минералов, утиных яиц, сухих чернил морских тварей, листьев, корней и ягод; ёмкости с прочими материалами: белками яиц, взятых от голубей, змей, стервятников, растёртыми личинками, чаячьими мозгами, кошачьей мочой, собачьей слюной, соплями сводников…

Ладно, уточнила жаба, может, с соплями все-таки перебор. Хотя с этими художниками и их чудодейственными эликсирами никогда нельзя ни в чём быть уверенным. Довольно и того, что большинство тех, кто имел дело с подобными ингредиентами, либо были чокнутыми с самого начала, либо сходили с ума в процессе.

И все же этот безумец Ормулогун не сдавался. Руки были все в краске, губы перепачканы, поскольку он вечно облизывал кисти, борода слиплась из-за привычки пережёвывать пигменты, смешивая их во рту со слюной и Худ знает чем ещё, нос также чистотой не отличался: он вытирал его грязными пальцами, почёсывал, ковырял, а пятна на штанах…

– Знаю я, о чём ты думаешь, Гамбл, – нарушил молчание Ормулогун.

– В самом деле? Так изложи же ход моих мыслей, прошу.

– Ушная сера шлюх, пятна там, пятна тут, размышления, стремительно скатывающиеся в полнейший абсурд, ибо ты не способен мыслить, избегая преувеличений и ребяческих гипербол. Теперь же, несмотря на овладевшее тобою изумление, молю, напряги свой крохотный, предсказуемый мозг и ответь, в свою очередь, о чём сейчас думаю я. Не можешь? Ха, я так и думал!

– Я скажу тебе на это, о неутомимый жеватель густотёртых красок, что мысли мои и в самой малой степени не напоминали то, что было тобою указано. Принимая во внимание презренную скудность той словесной жижи, которую ты именуешь своей речью, меня ничуть не удивляет твоя промашка, ибо, в то время, как меня можно назвать безупречным языкознатцем, ты остаёшься вечным недоучкой, мазилой-портретистом, которому недостаёт мастерства и, увы, таланта.

– Пытаешься общаться с теми, кто поражён умственной глухотой?

– А ты рисуешь, дабы просвещать слепцов. Да-да. – Грамбл вздохнул с такой силой, что на выдохе изрядно сдулся, и, сам того напугавшись, поторопился вновь втянуть в себя воздух. – Мы с тобой ведём войну, которой нет ни конца, ни края. Так чем же будут украшены стены усыпальницы великого мужа? Хотя… чего от тебя ждать. Традиционный парадный блеск и помпа, политически безупречное подтверждение неизменности мироустройства. Героическое служение Империи и ещё более героическая смерть, ибо в наш век, как и в любой другой, необходимы герои – мёртвые, разумеется. Ведь в живых мы не верим, благодаря тебе…

– Мне? Благодаря мне?!

– Изображение пороков – это то, что удаётся тебе лучше всего, Ормулогун. О, прислушайся, как это звучит! Порой я сам себя потрясаю изощрённостью своей иронии. Так вот, таковые пороки в изображаемом объекте подобны отравленным дротикам, поражающим героизм. Твоё жадное внимание к деталям уничтожает, как обычно…

– Нет-нет, не как обычно, глупец. Я Ормулогун Великий, и со мною такого не случается никогда. Почему? Всё просто, хотя и не настолько просто, чтобы ты оказался способен это усвоить – однако всё равно знай же, что великое искусство не есть простое копирование. Великое искусство – это трансформация. Великое искусство – это экзальтация, духовное вознесение в самом чистейшем и духовнейшем смысле…