Девятый император - Андрей Астахов

– Рудой[32]истечет, – с жестокой откровенностью сказал Лихоня помертвевшему Лариону. – А все он, мед проклятый. Все смертоубийство у нас на Руси – на пьяную-то голову…

– Молчи! – Субар дрожащими руками перевязывал рану Узуна, который от боли и страха почти лишился сознания, только стонал. – Рана неопасная, ничего не задето.

– Теперь хочешь не хочешь, придется ехать в Торжок, – сказал Ларион.

– Здесь найдем знахаря, – подал голос торчин Анбал, до сих пор молчавший. – Я с Субаром,

– Тьфу ты! – Ларион беспомощно смотрел то на половцев, то на Анбала, то на Лихоню. – В тати идти? На разбой? Так, что ли?

– А у нас теперь выбора нет, – сказал Лихоня. – Не хочешь с нами, так ступай себе с Богом. Никто тебя не держит.

– И пойду! – Ларион обвел всех тяжелым взглядом и, пошатываясь, вышел из корчмы. Анбал хотел было пойти за ним. но Лихоня остановил тор-чина.

– Пусть проваливает, – сказал он. – От такого все равно толку не будет.

– Он на нас донесет, – сказал Субар, вытирая рубахой убитого Шуйцы окровавленные руки.

– Пускай доносит. Тебе не все ли равно? Назад пути нет. Наша дорожка теперь от Торжка идет.

– Узуну нужен лекарь, – Субар показал на раненого.

– Хозяин! Меду покрепче! – крикнул Лихоня. – Сейчас рану медом зальем. Кровь, я вижу, ты остановил. А лекаря найдем; наверное, он тут есть.

– Ночь уже, – сказал Анбал, глянув в окошко корчмы. – Тело надо убрать.

– Вот и займись, – велел Лихоня. – Выволоки его за ограду и брось в сугроб. Утром найдут, пока разберутся, что да как, мы уже далеко будем.

– Вспомнил! – Субар радостно потер руки. – Смерд этот говорил, что в Чудовом Бору есть баба-знахарка. Едем! Тут недалеко совсем.

– Вот это дело, – Лихоня медленно, со смаком допил мед. – А то вы все кричите и руками машете. И лошадь у меня теперь с седлом будет, от этого бедолаги наследство. Поднимай этого смерда, или бросим его?

– Нужен он нам, дорогу покажет. – Субар помог раненому встать на нога, осторожно повел к двери.

– Вставай, раб Божий! – Лихоня пнул скулящего Жилу. – Повезло тебе, пока не прирежем. Столько народу монголы побили, а такой, как ты, жив. Несправедливо!

Липка, стараясь не встречаться взглядом с предводителем разбойников, сухопарым раскосым половцем, склонилась над раненым, осмотрела рану, попыталась ощупать отек вокруг. Раненый застонал, но в сознание не пришел. Медленно, чтобы хоть как-то выиграть время, девушка начала мокрой тряпицей обтирать уже засохшую кровь на плече и груди Узуна.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Субар. – Что скажешь, девка?

– Рана глубокая, – ответила Липка, с трудом выговаривая слова. – Плохая рана.

– Я знаю, что плохая! – Половец схватил девушку за подбородок, глянул ей в глаза. – Жить будет, спрашиваю?

– Если заражение не начнется, – произнесла Липка.

– Так сделай, чтобы оно не началось! – Субар выпустил девушку. – Доставай свои снадобья, делай что-нибудь!

Липка не слушала разбойника. Она думала о Хейдине. Когда трое вооруженных людей ворвались в дом, она сначала даже не испугалась, а обрадовалась, что ни Хейдина, ни Заряты нет дома. Теперь же все ее мысли были об ортландце. Только он спасет ее. Только он защитит ее и Заряту от этих людей.

– Шевелись, девка! – прикрикнул Лихоня, который уже облачился в кольчугу Хейдина и сидел за столом, с аппетитом уплетая горячие пирожки. – Ходишь, как неживая.

Липко действительно все делала машинально, как во сне. Поставила в печь горшок с водой, достала из сундука новую холстину, разрезала ее на бинты. Из туесков набрала сухих трав, кореньев и прочих снадобий, чтобы приготовить отвар. Она даже не заметила, что ее нарядное платье уже забрызгано кровью Узуна. Она думала о Хейдине. Только бы Хейдин пришел поскорее. Никто не спасет, кроме него…

– Хорошее хозяйство, – сообщил вошедший в дом Анбал. – Заглянул я и в овин, и в погреб. В овине десяток овечек и коз, во дворе кур с дюжину, в амбаре сена для коней вдоволь. В погребе и солонина есть, и грибы сушеные, и зелень, и мука, и сало. Еды на десять человек хватит.

– Так и займись обедом, пока хозяйка наша раненого пользует, – распорядился Лихоня. – Пироги хороши, но и похлебка с мясом не помешала бы.

– Тогда пойду, кур поймаю, а хозяйка их ощиплет, – предложил Анбал и вышел вон.

– Субар! – Узун очнулся, застонал. Половец немедленно склонился над раненым, взял его за руку:

– Видишь, меня слышишь?

– Болит, – сказал Узун еле слышно. – Где я?

– У знахарки. Сейчас тебя полечим.

– Болит шибко!

– Ничего, пройдет, – Субар повернулся к Липке, растиравшей в ступке травы. – Шевелись быстрее, девка, не то кнут возьму!

– Не грози знахарке нашей, – посоветовал Лихоня, – не то она обидится и сородича твоего какой-нито отравой напоит.

– Не напоит! – Субар зловеще ощерил в улыбке зубы. – Слушай меня, холопка: если помрет Узун, я тебя сам к конскому хвосту привяжу и проедусь до Селигера и обратно.

Липка не отвечала. Ей было нечего ответить. Пусть себе грозятся. Девушка думала о Хейдине. Поскорее бы он пришел, выгнал бы этих…

– Не грози ей так, Субар, – Лихоня будто прочел ее мысли. – У нее, видать, мужик есть. Боевой мужик. Кольчуги такой добротной я в жисть не видал. Мыслю, боярин какой к ней любиться-миловаться ездит, а мы его нечаянно спугнули. Взгляни на нее, нарядная-то какая! Холопки в таких платьях каждый день не ходят.

– Плевать на ее мужика! – злобно ответил Субар. – Чума на него и на всю эту собачью деревню! Узуна подлечим, возьмем припасов в дорогу, и что нам потом ее мужик?

– Так ведь, девка? – Лихоня словно и не слышал слов половца. – Говори честно, боярин у тебя хахаль, или нет?

– Нет у нас тут бояр, дяденька, – сказала Липка.

– А кольчуга чья?

– Родственника моего. Он ее в прошлый приезд на хранение оставил.

Надо сбить их с толку, подумала Липка. Пусть думают, что в этом доме им ничего не грозит. Пусть успокоятся. Когда придет Хейдин, ему будет легче с ними справиться. Только он почему-то не идет. Где он, почему его до сих пор нет?

Вода в котелке закипела ключом, и Липка бросила туда готовые бинты. Всыпала в воду целебный травяной порошок. По горнице поплыл терпкий запах ароматных трав.

– Кто тебя врачевать научил, дочка? – спросил Лихоня.

– Мамка, – ответила Липка.

– А где она сейчас?

– Померла.