Сторож брату своему - Ксения Медведевич

– О всесильная! О занавес благочестия и волна вечного океана! Наш город умоляет тебя о заступничестве!

Прежде чем пасть ниц у расшитого подола Мараджил, старый маг пустил слезу.

Поглядев на лысоватый седенький затылок, мать аль-Мамуна милостиво протянула:

– Поднимись, о Фазлуи.

Хлюпая носом, сабеец принялся лобызать грязный лоскутный коврик у себя под носом.

– Ну хорошо, хорошо, я вижу, ты раскаялся в своем упрямстве, старый козел. Я, так и быть, прощу тебя. Хотя, признаюсь, мне нелегко это сделать: я потратила на это путешествие две недели! Две недели – слышишь, ты, старый хрыч? – две недели я тряслась по топким лужам на вонючем верблюде, пережидая карматские засады в вонючих вилаятах, чтобы посмотреть в твои глаза… Что молчишь? Подними свою хитрую морду, ты, погань!..

По-змеиному изворачивая головенку, старый прорицатель покосился на свирепо оскалившуюся Мараджил.

– Ну?.. – мрачно выдохнула она.

Сабеец поднял голову и распрямил спину. Неожиданно спокойно встретил ее взгляд. И презрительно усмехнулся:

– Ты веришь этому перебежчику и отступнику по-прежнему. Да, моя госпожа?

Мараджил не смутилась:

– Тебе не хуже моего, Фазлуи, известно, что Джаннат-ашияни принял веру ашшаритов только для того, что выучиться в столичном доме мудрости. Они не преподают науку байинат-и-куруф, науку свидетельства букв, язычникам.

– Да-да-да… – прошипел астролог. – Когда этот ханетта исповедовал веру своей страны, он дал твоему сыну имя афтаб, солнце. А заделавшись ашшаритом, заявил, что численное значение его букв соответствует имени Акбар – прекрасному имени, прямо-таки божественному, согласно ашшаритским измышлениям…

– Я не желаю вникать в ваши дрязги, – отрезала Мараджил. – Джаннат-ашияни сообщил мне нечто тревожное – и я склонна верить его предсказанию. К тому же он царевич – хоть и изгнанный, но все же. А мы, люди царских кровей, чувствуем беду загодя. Скажи мне правду, о Фазлуи, и я заступлюсь за вас перед халифом.

Сабеец нахмурился и вздохнул. На улице по-прежнему неутомимо стучал и булькал дождь. Наконец, старый маг разлепил тонкие губы:

– В таком случае, моя госпожа, я не скажу тебе ничего нового.

И бестрепетно встретил взгляд широко открытых, разом наполнившихся темной тревогой глаз Мараджил.

– Ты права, о женщина. Таких дождей в эту пору быть не должно.

Мать аль-Мамуна медленно кивнула. Старец тихо, безжалостно продолжил:

– Равно как не должен был умереть эмир Шираза, которому я предсказал долгую и славную жизнь. А он умер – и как умер, о женщина! Подавившись рыбной костью… Клянусь полумесяцем бога Сина, этой кости не было в его гороскопе…

– Кштут пересох, – тихо продолжила Мараджил. – Такого никто не припомнит…

– Потому что такого еще не случалось, – отрезал астролог. – Равно как не приходило к нам бедствие, подобное карматам.

– Джаннат-ашияни говорит, что за ними видна… – тут Мараджил заколебалась, подыскивая слово, – …видна… тень.

– Тень, – согласно кивнул старый маг.

И строго, угрожающе поднял сухой длинный палец:

– А самая главная тень встает на западе, госпожа. Огромная. Страшная. Во все небо.

Они долго смотрели друг другу в глаза.

– Сколько отмерено миру, который мы знаем? – тихо спросила женщина.

– Звезды говорят – три, самое большее, четыре года. Потом нас постигнут бедствия, каких вселенная еще не видела.

Мараджил медленно поднялась на ноги. Набросила на голову шаль. Кивнула невольнице, сидевшей у голой глиняной стены, и указала на дверной проем – выходи, мол, раскрывай зонт. Та подобрала мокрые юбки и пошлепала на текущую грязью улицу.

Уже на пороге Мараджил вдруг застыла, теребя алыми ногтями грубый тростник циновки. И наконец обернулась:

– У нас так мало времени… – Черные глаза увлажнились.

И женщина с трудом выговорила:

– Помолись за меня Сину, старик. Помолись за меня – и за моего умника-сына, который считает нашу с тобой веру и гороскопы глупыми сказками. Помолись о том, чтобы он стал великим халифом – иному нас не спасти. Ему понадобятся наши молитвы, Фазлуи…

Маг с достоинством склонил голову:

– Я сделаю по твоему слову, о госпожа. И знай – я верю в твоего сына. В него – и в его счастливую звезду. Я видел эту звезду сам. И я буду молиться за то, чтобы она поднялась высоко и не сходила с небосклона аш-Шарийа долгие годы.

* * *

Аль-Мадаин, суббота той же недели

– …О боги… – только и смог прошептать Тарик, широко раскрывая глаза.

Развалины древней столицы парсов оплывали осыпями, изобличавшими остатки кирпичной кладки. Туб, обожженный из глины кирпич, растворялся под ветром и дождями, возвращаясь в породившую его почву, сливаясь с красновато-желтой, бесплодной землей равнины. Однако даже такой – умерший, разложившийся до изглоданных развалин – город поражал взгляд. Правильные, по линейке вычерченные прямоугольники кварталов рассекали широкие улицы – они еще сохранили камень брусчатки и отмостку тротуаров с выломанными и разбитыми мраморными плитами.

Пустыня заносила просторные проспекты невысокими песчаными дюнами, оконные проемы в еще сохранившихся стенах – не по-ашшаритски широкие, гордо раскрывающие взгляду внутренность жилищ – скалились выщерблинами там, где выломали каменные барельефы.

Руины Касифийа уже второе столетие разбирали на свои нужды местные жители. Да и сейчас где-то далеко-далеко сквозь свист ветра слышался стук большого деревянного молота: феллахи выламывали из стен резные камни, сбивали панели с росписями. Их охотно раскупали местные вельможи, тоскующие по былому величию династии Хосроев и утраченным вольностям. Те, кто осмеливался заглянуть в покинутые, ослепшие и разграбленные жилища, свидетельствовали: чудесные краски древности не поблекли со временем. Сине-золотые быки с витыми тиарами на головах все так же смотрели в никуда пустыми глазами, шествовали бесконечными рядами бородатые воины в высоких шлемах, охотились на желтых львов цари с крылатым солнечным диском над головой.

Осторожно обходя ямы и каменные завалы, Гюлькар цокал по щербатым плитам площади.

Тарик, закидывая голову, пытался защитить глаза от яркого утреннего солнца – и отказывался верить увиденному.

Перед ними раскрывалась необъятным чревом арка Хосроев. Превосходящее высотой пятиэтажные крылья фасада, гигантское сооружение погружало в черноту огромный зал приемов, простиравшийся, как казалось, на немыслимую глубину – туда, где светилась крошечная арка выхода. За ней открывался все тот же безрадостный ландшафт утраченного величия – но под парящим в гулкой высоте сводом еще витал, казалось, тихий дух отлетевшего царства.