Одиночный выстрел - Алекс Орлов

Постоял с полминуты, набираясь смелости, ведь беспокоить корабельного кладовщика в неурочное время было рискованно, тот мог обидеться. Однако Чумаченко требовалось крепко напиться, так что пришлось перешагнуть через все ступени неформальной субординации.

Бригадир постучал в дверь. Сначала робко, потом сильнее. Сделал паузу и прислушался.

– И чо? Я должен бежать, как подорванный, открывать? – послышался из-за двери голос Кириленко.

Бригадир не знал, что ответить, и стоял перед дверью молча. Наконец она открылась и показался кладовщик – во флотских офицерских брюках и коротком поварском халате.

– Чего надо? – спросил он, пораженный столь откровенным хамством обычного пехотного.

– Бутылку надо.

– Нету ничего, все раздали, – сказал Кириленко и стал закрывать дверь, но Чумаченко быстро просунул в нее башмак.

– Это чо? Ты чо об себе думаешь? – возмутился кладовщик, бывший на голову выше Чумаченко.

– Понимаешь, зема, очень надо, – умоляюще попросил бригадир и, отстранив кладовщика, уверенно шагнул в его жилище. – Ты не волнуйся, я все расценки знаю, – заверил он.

Кириленко брезгливо попятился к стене, как будто боясь испачкаться, смерил бригадира оценивающим взглядом и сказал:

– Ты мне не зема, ты мне здесь никто. Это в кубрике бригадир шишка, а у нас тут другие масштабы, усекаешь?

– Бутылку надо, – повторил Чумаченко и судорожно сглотнул. Еще никогда в жизни ему не хотелось выпить сильнее, чем сейчас.

– Чем платить будешь? Ром нынче дорог.

– Расплачусь фьючерсами, всеми до самой отправки.

– Фьючерсы на ром, я полагаю? – с усмешкой уточнил Кириленко.

– На ром.

– Ну давай посмотрим, почем нынче фьючерсы…

С этими словами кладовщик отодвинул занавеску, за которой оказался нарисованный на плотной бумаге график котировок.

– Вот смотри, почем нынче ромовый фьючерс… – сказал Кириленко, водя по графику тонкой указкой. – На завтра ты можешь продать фьючерс по двадцать динаров, такой сейчас курс. А на десятый день от сегодня – только по шесть.

– А почем дальше, не указано? – спросил Чумаченко, видя, что оценка фьючерсов кончается за несколько дней до двухнедельного срока, официально объявленного до отправки.

– Потому что по новым сведениям мы сорвемся отсюда через десять дней, а не через две недели, как думали раньше.

– Ну хорошо, мои десять дней по двести граммов – это два литра рома, а мне сейчас нужно бутылку ноль семьдесят пять. Итого ты навариваешь литр двести пятьдесят граммов.

– Эк ты считать навострился, рожа пехотная! А где мои риски? Ты их учитывал? Где я возьму твои литры, если завтра тебя дикари в расход пустят? Знаешь, сколько я потерял, когда на «кухонном пятачке» моих клиентов положило? До сих пор икается!

– Ну хорошо… – сказал Чумаченко, сглатывая обиду. – Хорошо, бери мои фьючерсы и говори, сколько доплатить, я отдам наличными.

– Восемь сотен динаров.

Бригадиру показалось, что он ослышался.

– Сколько ты сказал?

– Глухой, что ли? Как платить, так все сразу глухими прикидываются! Тогда тысячу! А для тебя – так и вообще полторы, плюс весь фьючерс. И соглашайся, пока я добрый!

Чумаченко даже не заметил, как сделал шаг вперед и ударил по ненавистной роже. Приложился он крепко, кладовщик улетел на другую половину каюты, сбил столик с чайными принадлежностями и врезался в переборку с таким грохотом, что, казалось, она сорвется с клепок.

«Зашиб, наверное…» – с запозданием подумал Чумаченко, глядя, как разлетаются по полу осколки фаянсовых чашек.

Но кладовщик оказался жив. Он с трудом поднялся с пола и, усевшись на уцелевший стул, посмотрел на бригадира затуманенным взглядом. Затем отер с разбитого лица кровь и сказал:

– Зема… ну к чему эти нервы? Ведь я могу тебя просто угостить.