Начало всех Начал - Юрий Никитин

— Да, — сказал он вслух, — да. Я понимаю…

На ложе завозилась Ева, приподняла голову.

— Адам?

— Я здесь, — ответил он.

— Адам, ты с кем-то разговаривал?

— Нет, тебе почудилось, — ответил он.

— Но я слышала твой голос…

— Я говорил с собой, — пояснил он. —Почему-то истины постигаются не на сладком, а вот на такой горечи. Или иначе небывает? Мир устроен именно так?

Она спросила тихо:

— А что ты постиг?

Ей показалось, что он усмехнулся.

— Да такую мелочь, что… и говорить о ней неловко. Вратьнельзя, вот эта истина. Врать нельзя, Ева.

Она прошептала:

— Да, я знаю… но все-таки…

Она замолчала, он договорил за нее:

— …жестоко?

— Да.

— Жестоко, — проговорил он мрачно. — Оченьжестоко. Но я сейчас уже не тот бунтарь, каким был девятьсот лет тому. Я ещемогу догнать оленя на бегу, но теперь я все чаще задумываюсь о причинах, и этомне нравится больше, чем убивать зверей.

— Причинах чего?

— Всего, — ответил он так же сумрачно. — Я ссамого начала пытался понять, почему Создатель поступил с нами так жестоко инемилосердно, и никогда не находил Ему оправдания. Но в последнее время я началчувствовать, что Он не так уж и не прав.

Она в удивлении приподнялась на локте, ее голос окреп, когдаона сказала с возмущением:

— Адам! Но как можно было детей сделать невидимымитолько за…

— За ложь, — договорил он, когда она замялась,подбирая слово помягче. — Даже не за их ложь, а за родительскую. Хотявроде бы можно было, конечно, как-то пожурить… Но мы оба с тобой знаем, что этосразу бы забылось. Мы такие! И все люди такие. Нужно что-то очень болезненное,чтобы запомнили. Чтобы устрашились повторять такое снова.

Она покачала головой.

— Нет, Адам, тут я не соглашусь. Так было нельзя.Творец чересчур жесток!

Он сел возле очага, усталый и понурый, развел руками.

— Да, но почему? Если в отношении супружеской парыАдама и Евы — да, жестоко. Неоправданная, я бы сказал, жестокость. Но мыеще и первочеловеки! Да, мы в первую очередь — первые люди на земле. Ивсе, что говорим и как поступаем, — это станет уроком будущим поколениям.И все, что с нами случается, тоже для них урок. Потому мы сейчас не просто мужи жена, живущие в этом доме… мы — символы. И жестокий удар по нас не длятого, чтобы мы с тобой больше не врали, а чтобы не врало все человечество! Иличтоб как можно дольше не врало. Ведь даже невинная ложь может привести к оченьопасному результату… Ведь первым соврал я, Ева. И с моей лжи все и началось…

Он повесил голову, Ева превозмогла слабость и, соскользнув сложа, подбежала к нему и, торопливо обхватив его седеющую голову, приняласьжадно целовать, прижала к груди, начала баюкать, как испуганного ребенка.

— О чем ты говоришь?

— Я соврал тебе насчет дерева… Ну, что нельзя к немудаже прикасаться. Я думал, что поступаю хорошо, усилив запрет Творца! Но дажетакая ложь может привести к крушению мира… Потому врать нельзя даже в самых мелочах.Иначе приведет в бездну…

Он зябко повел плечами. Она чуть отстранилась и, держа еголицо в ладонях, посмотрела в глаза.

— Видел плохой сон?

Он криво усмехнулся.

— У тебя редкое чутье, Ева.

— А у тебя часто бывают вещие сны, — объявилаона. — Я знаю.

— Они все вещие, — ответил он хмуро, — и всена свете вещее… Если смотреть и слушать. Снилось ужасное, а когда проснулся,снова понял, как опасно врать даже по мелочи. Бездумно. Никогда не ври мне,Ева!

Она обняла его и поцеловала, прижавшись крупной грудью, всееще наполненной горячим молоком.

— Как скажешь, муж мой.

— Не ври, — повторил он, испуганный взгляд былустремлен поверх ее головы, словно Адам всматривался в нечто ужасное. —Язык наш — враг наш… когда не следим за собой. Говорить неправду… нетолько нехорошо, но и опасно.

— Адам, — проговорила она с трудом и сновазарыдала быстро и безудержно, — как будто я смогу когда такое забыть! Икак будто забудут другие матери!