Тевтонский крест - Руслан Мельников

Они продвигались по необъятному лагерю, осветившему ночь тысячами огней. Вот, значит, как выглядят татаро-монгольские орды… Три тумена (именно таким было войско Кхайду, вступившее в Польшу) на постое — зрелище впечатляющее.

Просторных шатров и юрт вокруг было совсем немного. Подобная роскошь в походе полагалась лишь для знатных военачальников. Рядовые воины довольствовались либо небольшими палатками, либо подобием спальных мешков из теплых шкур. У каждого под рукой было оружие и пара-тройка лошадей, чтобы при необходимости без промедления вступить в бой или отправиться в долгую скачку. Между кострами и шатрами имелись широкие проходы, так что передвижение конных воинов даже внутри лагеря ничего не стесняло.

У многих костров шла нехитрая трапеза. Склонившись над видавшей виды глиняной и деревянной посудой, воины руками вылавливали кашеобразную массу. Запивали ее водой и чем-то белым — то ли молоком кобылиц, то ли кумысом.

А вот зажаренных на вертелах туш или хотя бы битой дичи что-то не видно. Мясцом баловали себя немногие. И даже если баловали… В основном, это были нарезанные ломти жесткой вяленой конины, от которой за несколько шагов несло конским же потом: сушеное мясо кочевники во время похода доводили «до кондиции» под седлом. Впрочем, кое-где конину обжаривали на углях.

Грязные жирные пальцы едоки вытирали об одежду. Так здесь ели все — и татары, и их союзники. Русичи — не исключение.

Чудно было Бурцеву спокойно шагать по татаро-монгольскому лагерю в сопровождении русского витязя. История — та история, что ему вбивали в голову со школьной скамьи — сходила с ума прямо на глазах.

Частенько Дмитрия окликали. По-татарски — чаще, нежели по-русски, а иногда вообще бог ведает на каких языках. Кажется, тут царил сплошной интернационал. Десятник отзывался, поднимая руку в торопливом приветствии, и шел дальше. Лучшего кулачного бойца знали многие, и Дмитрий, похоже, давно привык к этой популярности.

Один раз десятник-унбаши все же приблизился к чужому костру. Чтобы — Бурцев не верил своим глазам — крепко обняться с татарским сотником Бурангулом! Столь экспрессивное проявление взаимной приязни вообще не укладывалось в голове недавнего пленника. Похоже, эти двое были дружбанами не разлей вода.

— Присаживайся к огню, Димитрий, — татарин говорил на диковинной смеси татаро-русского. — Угощайся. Крута[37]есть. Мясо есть. Тай[38]забить пришлось. Хороший чебыш аты[39]был, таза[40]был. Алтын[41]звали. В лесу ногу сломал. Жалко Алтына.

Впрочем, грыз сотник обжаренный кусок конины с завидным аппетитом.

— Благодарствую, Бурангулка, но не могу. Спешу очень.

— Куда спешишь, Димитрий? Кхайду-хан большой отдых дал.

— Да вот, веду твоего пленника в свой десяток. Из наших он оказался, русич. Василем кличут. Сам Кхайду распорядился взять его в нашу дружину. Отдам ему брони Федора. Того, что под Краковом порешили.

— Вот как?! — Сотник Бурангул повернулся к Бурцеву, виновато развел руками. — Ты уж на меня обиды не держи, иптэш[42]за то, что гнал тебя на аркане.

— Ладно, замяли!

Оставив озадаченного юзбаши у костра, они двинулись дальше.

— Знатный ипат[43]Бурунгулка, — заметил Дмитрий. — Он мне жизнь спас, когда на нас из лесу польские тати налетели.

— Спас? — изумился Бурцев.

— Ну да. Он мне, а потом — я ему. Мы теперь как братья.

Однако! Бурцев насел на спутника с расспросами. Дмитрий, пожав плечами, начал вводить своего новоиспеченного ратника в курс дела.

Татаро-монгольское войско, судя по словам десятника, состояло из «многоязыких» народов. Конечно, основное ядро восточной армии составляли племена, вышедшие из монгольских степей. Ханы, знатные военачальники-нойоны, их дружинники-нукеры и бедные кочевники карачу — в походе участвовали все.