Завтра война - Александр Зорич

А главное… главное, мы чувствовали, что без них, без наших красавиц и умниц, «Чахра» утратит девяносто процентов своих достоинств. И станет скучной клонской фабрикой по переработке свободного времени в здоровье.

И хотя до конца нашего с Самохвальским отдыха оставались одни сутки, каждый из нас думал об одном: как бы убить оставшееся время поэффективнее?

Да, красота санатория «Чахра» нам приелась. И это неудивительно. Ведь красота эта была слащавой, синтетической и, откровенно говоря, фальшивой. Как леденец, на котором написано «ежевичный», но который на самом деле состоит из жженого сахара с уксусом и химической вкусовой эссенции, имитирующей вкус настоящей лесной ягоды.

Вся эта сусальная позолота… Весь этот стиль «плюс-барокко», почему-то ассоциирующийся у клонских архитекторов с процветанием и умонепостижимым изобилием.

И среди всех этих мраморных портиков, среди стриженных под шар кустиков самшита плохо одетые люди воруют мыло и радуются забытому бутербродному огрызку… И между прочим, чтобы свободно выезжать за ворота этого рая, необходимо обладать такими полномочиями, которых даже у лейтенанта Риши из касты пехлеванов нету и в помине. Что же там – за воротами этого рая? Ядерная зима?

Я как раз гадал, имеет ли такое понятие, как «ядерная весна», некое конкретное геоклиматическое наполнение, когда в дверь нашей комнаты постучали.

Стучать так робко умела только Мидрахи. Но какого ляда ей надо, ведь до завтрака еще полтора часа?

– Войдите! – не оборачиваясь, бросил я.

– Встаньте на путь солнца, Николай и Александр!

– Взаимно, Мидрахи.

– Александр, – вдруг сказала Мидрахи, перейдя зачем-то на шепот. – Одна девушка попросила тебе кое-что передать…

– Исса? – оживился я.

– Нет. Девушку звали Риши, – простодушно отрапортовала Мидрахи.

Самохвальский бросил на меня ревнивый взгляд, но я жестом остановил его – дескать, спа-акойно, кадет!

– Просили передать – значит передавай! – поощрил я уборщицу.

– Но мне сказали, что это секретно, – замялась Мидрахи, взглядом указывая на мрачно чаевничающего Колю.

– Говори уже. У меня нет секретов от моего лучшего друга!

– Девушка просила передать, что она ждет вас возле фонтана, – сообщила Мидрахи. – И еще она сказала, что собирается поговорить с вами о чувствах. Она сказала, это очень срочно.

Бросив в сторону Кольки извиняющийся взгляд, я схватил свою куртку и бросился к выходу.

Я сразу увидел Риши – бледную и печальную, как всегда.

Она стояла возле бездействующего фонтана, художественной изюминкой которого была отлитая из бронзы пара борющихся мужчин – видимо, спортсменов. Оба борца казались подчеркнуто мужественными, не без легкой печати зверства на лицах, и имели комплекцию секс-идолов из земных гомоэротических журналов.

В «Чахре» я, кстати, сделал по этому поводу одно наблюдение: эстетика изображения мужчин у клонов ближе всего к эстетике наших родных секс-меньшинств. Впрочем, самих клонов это не смущает. Наверное, потому что меньшинств у них в принципе нет. Уничтожены как класс, хотя сами клоны врут про «отсутствие социальных корней».

Риши напряженно крутила головой, высматривая, видимо, меня.

Обеими руками она держала перед собой тугой вещмешок с эмблемой линкора «Видевдат». Словно надеялась защититься им от шальной пули.

Глаза у Риши были на мокром месте – это я сразу понял. И, конечно, перспектива послужить девчонке жилеткой в восторг меня не приводила.

Именно потому я нарочито широко улыбнулся и напустил на себя непринужденности.

– Что случилось, Риши? – спросил я, тяжело дыша. – Что-то с Иссой?

– Нет, с Иссой все в порядке. Что-то со мной, – тихо сказала Риши и отвела взгляд.

– Мидрахи сказала мне, ты хочешь со мной поговорить?

– Да. Хотела. И хотя теперь понимаю, что весь этот разговор – ошибка…

– Что ж, значит, я пришел зря? – спросил я таким тоном, который подразумевал только один ответ: утвердительный. Откровенно говоря, в тот момент я очень не возражал смыться. – Наверное, будет лучше, если я уйду…

– Нет, не уходи! – с мольбой в голосе сказала Риши и схватила меня за руку.

В этом детском жесте было так много трогательной искренности, что мне вдруг стало стыдно. «Ну как можно быть таким черствым?» – усовестился я.

– Конечно, я не уйду, если ты этого не захочешь, – заверил я Риши, утешая себя тем, что даже в случае если разговор будет наискучнейшим, дольше двадцати минут он не продлится. Потому что лишнего времени в распоряжении Риши нет. Не станет же она динамить отправку на свой линкор из-за каких-то чувств? Нет, Родина такого поведения не поощряет.

– Я хочу, чтобы ты меня выслушал, Александр. Потому что мне кажется, будто мы никогда больше не увидимся. – Риши трагически шморгнула носом.

– Почему не увидимся? Мы же теперь друзья! – бодренько сказал я, хотя знал: вероятность нашей встречи действительно возле нуля, судя по количеству нулей в ценах на билеты от Земли до Вэртрагны (да простится мне этот каламбур).

– Мы, конечно, друзья. Но все равно: надежды мало. Поэтому я решила, чтобы ты знал: я люблю тебя, Александр.

В первый момент я просто не поверил своим ушам.

А во второй, когда смысл сказанного Риши дошел до моего сознания, у меня пересохло во рту и закружилась голова.

Верите? Никто и никогда не говорил мне этой заигранной в фильмах и книжках фразы. Ни разу в моей жизни! Даже когда я был маленьким мальчиком с разбитыми коленками и вибросачком для ловли бабочек, мне этой замечательной фразы почему-то не доставалось.

С отцом вообще все ясно: он был высечен из кремня и стали. Но и моя покойная мать по части любви не очень-то преуспевала. Она была астробиологом, до маниакальности влюбленным в свою работу. Идеологию «настоящего мужества» она воспринимала близко к сердцу. Считала, что с «настоящими мужчинами», даже когда они маленькие, миндальничать не следует. Вот она со мной и не миндальничала.

И Полина, моя старшая сестра, погибшая вместе с матерью на какой-то Богом забытой планете Фелиции, тоже так считала. Полинка вообще стремилась во всем походить на мать. Жаждала быть такой же собранной, целеустремленной, дисциплинированной. Получалось у нее это плохо, и к своим шестнадцати она стала скорее нелепой карикатурой, чем копией нашей мамы.

Место дисциплины в душе Полинки занимала жесткость, место целеустремленности – догматизм. Мы часто ссорились, ей слишком нравилось меня наказывать и поучать. Неудивительно, что на ее любовь я особо не претендовал. Хотя когда она погибла, конечно, расстроился…

К чему это я все веду?

Ну уж точно не к тому, что меня, такого бедненького, следует пожалеть. А к тому, что признание Риши меня ошарашило. Еще бы не ошарашить! Ведь у Иссы я фактически выцыганил ответ «да» на мой вопрос, любит ли она меня. И еще неясно, хватило бы Иссе смелости сказать такое, не будучи крепко уверенной во взаимности?