Американские боги - Нил Гейман

— Вот тебе раз! — сказал он кошке. — Я же запер дверь! Я точно помню, я ее запер!

Она заинтересованно на него посмотрела. Глаза у нее были цвета янтаря — темно-желтые. Спрыгнув с подоконника на кровать, она свернулась калачиком и заснула — круглый комочек шерсти на старом стеганом покрывале.

Тень вышел из комнаты и спустился вниз. Дверь в спальню он закрывать не стал: кошка в любой момент сможет уйти, да и комната немного проветрится. Ступеньки скрипели и ныли под ногами, возмущаясь непомерной тяжестью его тела, так, словно им хотелось, чтобы их оставили в покое.

— Чертовски классно выглядите! — сказал Шакель. Он поджидал Тень внизу, у подножия лестницы. Сам он тоже переоделся, в такой же черный костюм. — Вы катафалк когда-нибудь водили?

— Нет.

— Ну, так все когда-нибудь бывает в первый раз, — сказал Шакель. — Он припаркован перед домом.

Умерла пожилая женщина. Ее звали Лайла Гудчайлд. Шакель велел Тени втащить складную алюминиевую каталку по узкой лестнице наверх, в спальню, и разложить рядом с кроватью. Он достал голубой полупрозрачный пластиковый мешок для трупа, положил на кровати возле мертвой женщины и расстегнул на нем молнию. На ней были розовая ночная рубашка и стеганый халат. Тень приподнял женщину, завернул, хрупкую и почти невесомую, в одеяло и уложил в мешок. Застегнул мешок и переложил на каталку. Пока он этим занимался, Шакель разговаривал со стариком, который, когда Лайла Гудчайлд была жива, приходился ей мужем. Вернее будет сказать, Шакель слушал, а старик говорил. Когда Тень, убрав миссис Гудчайлд в мешок, стал застегивать молнию, старик рассказывал, какие у него неблагодарные дети, да и внуки тоже, пусть в этом и нет их вины, и виноваты во всем родители, ведь яблоко от яблони недалеко падает, а он-то думал, что воспитал их людьми.

Тень и Шакель спустили нагруженную каталку по узкому лестничному пролету. Старик шел следом, не переставая гундеть, в основном о деньгах, о человеческой жадности и неблагодарности. На ногах у него были тапочки. Когда они спускались и выносили на улицу каталку, Тень держал ее за более тяжелый передний край, а потом покатил по обледенелому тротуару к катафалку. Шакель открыл заднюю дверцу. Тень остановился в нерешительности, и Шакель сказал: «Просто толкай ее. Она сама сложится по ходу». Тень толкнул каталку: ножки подогнулись, колеса завертелись, и каталка въехала в катафалк. Шакель показал Тени, как надежно ее закрепить, и пока Тень закрывал катафалк, Шакель выслушивал старика, который был женат на Лайле Гудчайлд, старика, который, не обращая внимания на холод, стоял в тапочках и халате зимой посреди тротуара и жаловался на то, какие его дети стервятники, самые натуральные стервятники, что они только и ждут, чтобы наброситься на добро, которое они с Лайлой, бедные-несчастные, копили долгие годы, и что им с Лайлой пришлось бежать, сначала в Сент-Луис, потом в Мемфис, потом в Майами, и только в Каире они наконец перевели дух, и какое это для него облегчение, что Лайла умерла не в доме престарелых, и как он боится, что это ждет его самого.

Они отвели старика обратно в дом, поднялись с ним по лестнице в спальню. В углу бубнил маленький телевизор. Проходя мимо, Тень заметил, что диктор ухмыляется и подмигивает ему. Убедившись, что никто на него не смотрит, Тень показал диктору средний палец.

— У них нет денег, — сказал Шакель, когда они вернулись обратно в катафалк. — Завтра старик зайдет к мистеру Ибису. Похороны будут самые дешевые. Думаю, друзья убедят его сделать все честь по чести, устроить ей проводы в гостиной, как подобает. А он будет плакаться: нет денег. А у кого в наши дни есть деньги? Как бы то ни было, он сам умрет через шесть месяцев. Максимум через год.

В свете фар косо падали снежинки. Снегопад двигался на юг.

— Он болен? — спросил Тень.

— Не в этом дело. Жены переживают мужей. А мужья — такие, как он, — как правило, недолго умудряются протянуть после смерти жены. Вот увидите, он просто начнет ходить из угла в угол, все, к чему он привык, уйдет вместе с ней. Он измучается, ослабнет, а потом просто сдастся и умрет. Может, от пневмонии, а может, и от рака, а может, просто сердце остановится. Годы берут свое, и у тебя уже нет сил бороться. А потом ты просто умираешь.

Тень задумался.

— Шакель!

— Да?

— Вы верите, что у человека есть душа? — На самом деле он собирался задать совсем другой вопрос и сам себе удивился, когда услышал, что сорвалось с языка. Он хотел выразиться менее прямолинейно, но ничего менее прямолинейного придумать не смог.

— Как сказать. Было такое время, на моей памяти, когда все было отлажено. Ты умирал и, когда подходила твоя очередь, держал ответ за все свои добрые и злые дела, и если злые дела перевешивали перышко, мы скармливали те душу и сердце Аммету, Пожирателю Душ.

— Много людей он, должно быть, сожрал.

— Не так много, как можно подумать. Перышко было очень тяжелое. Мы специально такое сделали. Нужно было быть отъявленным негодяем, чтобы твоя душа перевесила ту пушинку. Притормозите здесь, у заправки. Зальем пару галлонов.

На улицах было тихо — так тихо бывает только когда падает первый снег.

— Будет белое Рождество[58], — сказал Тень, заливая в бак бензин.

— Да. Вот ведь, блин, везучий сын у девственницы родился.

— Иисус?

— Счастливчик, одно слово! Даже из помойной ямы он вышел бы благоухающим, как розочка. А ведь это, черт возьми, даже не его день рождения, вы в курсе? Это день рождения Митры, а он взял его и присвоил. Уже сталкивались с Митрой? Амбал такой, с военной выправкой. Славный малый.

— Нет, не сталкивался.

— Ну… Я в этих краях вообще Митру не встречал ни разу. Он человек военный. Может, вернулся обратно на Ближний Восток и забил на все, хотя, вполне вероятно, его больше с нами нет. Такое тоже случается. Сегодня каждый воин империи должен искупаться в крови быка, принесенного тебе в жертву. А завтра никто уже не помнит о дне твоего рождения.

По ветровому стеклу с шуршанием ходили дворники, раздвигая снег по сторонам, сбивая снежинки в прозрачную ледяную комковатую массу.

Тут внезапно светофор загорелся желтым, а потом красным. Тень нажал на тормоз. Катафалк пошел юзом, развернулся на пустой дороге и только потом остановился.

Зажегся зеленый. Тень повел катафалк со скоростью десять миль в час — быстрее по скользкой дороге ехать было опасно. Идеальная скорость для путешествия на катафалке; катафалк, должно быть, частенько ездит на второй передаче, создавая на дорогах пробки, подумал Тень.

— Вот так в самый раз, — сказал Шакель. — Ну и вот, Иисус, конечно, много добра сделал. Мне, правда, один парень как-то сказал, что видел его в Афганистане, он стоял на обочине и голосовал, и никто не остановился, чтобы его подбросить. Представляете? Все зависит от того, где ты находишься.