Дикая и опасная - Кира Стрельникова

— Ну и какого хрена? — возмущенно поинтересовалась я, переступив порог и уперев руки в бока.

— Потому что я знаю свои желания и не боюсь их, — спокойно ответил альбинос. — А ты, Сонь?

Хор-р-роший вопрос, и правильный какой! Но отвечать не буду, перебьется.

— Иди уже сюда, трусиха, замерзнешь же, — до меня донесся его смешок, — и в следующий раз придерживайся принципа «хочешь — действуй». Я, знаешь ли, не из тех, кто шарахается от инициативных девушек, — весело известил он, за что мне еще больше захотелось дать ему подзатыльник.

— А самому не, никак? — буркнула я, подойдя к кровати. — Кто из нас мужик, ты или я?!

— А кто из нас пугливый и до сих пор стеснительный местами, а? — парировал он, обхватив меня за талию и свалив на себя. — И непонятно, чего пугливый и чего стесняется? Сонька-а, я же вижу твою ауру и чувствую тебя, забыла? — выдохнул Верден на ухо, пробежавшись пальцами от затылка до поясницы — я выгнулась, резко втянув носом воздух.

Упрямство и раздражение, за которыми скрывались неуверенность и смущение (да, до сих пор не до конца избавилась от них! что поделать, никто не говорил, что будет легко) выкинули белый флаг, сдавшись на милость победителя.

— Вот такое я странное и непредсказуемое существо, — пробормотала, уткнувшись лбом в ключицу Тима.

— Очень даже предсказуемое. — Его голос стал ниже, глубже, заставив нервы завибрировать. — По крайней мере, для меня…

Только одно в наших отношениях осталось неизменным: я так и не дала Вердену уложить себя на спину. Как угодно, где угодно — хоть на столе, хоть в душе, — но только не на спине. В пользу альбиноса стоит сказать, что он и не пытался особо и, что примечательно, не старался выяснить почему. Конечно, и так понятно, но ведь красноглазый с каких-то пор заделался моим личным психологом до кучи, и мне казалось немножко странным, что он пока не пробует решить и эту проблему. Но, с другой стороны, нам и так было очень и очень неплохо, мы не гнались за разнообразием, полноты ощущений хватало с лихвой, чтобы искать ее в подробном изучении Камасутры или привлекать игрушки из магазина для взрослых. Когда сливаются не только тела, уже как-то параллельно, в какой позе это происходит… Больше на диванчик в гостиной я не вернулась до самого отъезда.

Спустя какое-то время я валялась почти поперек кровати, использовав живот Вердена в качестве подушки, наслаждаясь знакомой приятной истомой и чувствуя, что спать все равно не хочу пока. Пальцы Тима медленно перебирали мои слегка отросшие пряди (кстати, вернемся — наведаюсь в парикмахерскую), и судя по всему, он тоже не собирался засыпать.

— Тим, а откуда у тебя этот домик? — полюбопытствовала я. — Ведь нельзя с родственниками контактировать? Твой батя сюда не заявится?

— Не думаю, он даже не знает про него, — покачал головой альбинос. — Это мама мне перед отъездом подарила.

— Клево, — вздохнула я. — Мне тоже наш дом нравился… Жалко, что не могу туда поехать. Но тут тоже хорошо, — задумчиво добавила и перевернулась на бок, подперев голову ладонью. — Расскажи о своих, — неожиданно попросила, глядя в расслабленное лицо Вердена.

Он усмехнулся и ласково взлохматил мне волосы. Я не отстранилась.

— Это типа «а поговорить»? — ехидно осведомился Тим и заложил руки за голову, не сводя с меня глаз. — Ну что рассказывать. Отец всю жизнь эзотерикой занимается, на рунах гадает, и не только гадает, мама ему одно время помогала, как раз с шаром. Они у меня оба очень серьезные, и если честно, подозреваю, чувств между ними имелось очень мало. Просто подходили друг другу в качестве партнеров, ну и отец ребенка хотел. — Верден помолчал, его взгляд стал отсутствующим. — Я тоже с детства варился во всем этом, с рунами так вообще играл вместо кубиков и погремушек. Батя никогда не сюсюкал со мной, не дурачился, как в других семьях, и до школы я очень был похож на него, такой же серьезный и сосредоточенный ребенок. В садик меня не отдавали, и в школе пришлось трудновато в первом классе, но я справился. Научился чаще улыбаться и смеяться, шутить, внимательно наблюдал за другими детьми и перенимал какие-то шаблоны поведения. Но откуда-то знал, что папе не понравится, если он заметит изменения во мне. Приходя домой, успешно и искусно притворялся. — Верден хмыкнул, его улыбка стала немного грустной. — Папа хотел сделать из меня очередного партнера и помощника, потому что мама все чаще ссылалась на усталость, изъявляя желание отойти от дел. Ей наконец-то захотелось нормальной семьи, а папу уже не переделаешь, он такой, какой есть. Когда мне исполнилось шестнадцать, он заявил, что я достаточно взрослый, чтобы зарабатывать на карманные деньги самому, и приставил меня помогать. Мама уже тогда не принимала клиентов, папа один работал. Я не стал артачиться, дело нужное и полезное, да и учиться-то надо было с рунами обращаться. Батя так, только в общем что-то объяснял. — Тим замолчал.

— Он тебя любил? — спросила я, вспомнив своих и как мой папа любил затевать веселую возню по вечерам с киданием подушками и шутливой борьбой на широком диване.

— Любил? — Альбинос задумался на несколько секунд. — Знаешь, может, по-своему и да, но я не чувствовал, — ответил он задумчиво. — Уважение, забота, но не любовь отца к сыну. Я для него был скорее партнером, учеником, — его ладонь легла на мое бедро, рассеянно поглаживая, и я не стала возражать.

— А мама? — снова спросила тихим голосом, испытывая странную смесь чувств: с одной стороны, было жалко маленького мальчика, к которому относились как к будущему полезному инструменту, с другой — не похоже, что Верден особо страдал от такого отношения.

— Ну, мама, когда папа не видел, могла и по голове погладить, и поцеловать, — Тим улыбнулся уголком губ. — Но это редко бывало.

— Тебе не хватало их тепла? — Наш неожиданный откровенный разговор вызывал у меня ощущение внутренней дрожи, и от осознания, насколько доверяет мне Верден, если говорит о себе, и от того, насколько для меня вдруг оказалось важным его доверие.

— Не сказал бы, — задумчиво ответил он. — Мне в школе было весело, а дома я про себя тихо посмеивался, зная, что папа на самом деле не видит меня настоящего, такого, каким я становлюсь совершенно без его участия, по собственной воле и желанию. Знаешь, как-то так складывалось, что я всегда мог расположить к себе людей, учителей в школе, друзей, потом и клиентов, — Тим замолчал, глядя в потолок. — Мне хватало этого за глаза и за уши. Всегда был самодостаточным человеком, как-то так получилось, — он перевел взгляд на меня, — и не искал никого на стороне, чтобы заполнить мифическую пустоту внутри, — с улыбкой добавил Верден.

Теперь мне стало понятнее, откуда у него это отсутствие стремления к любви. В общем-то, совпадающее с моим… Только вот ему действительно любовь как таковая не нужна, ну или Верден вкладывает в это понятие несколько иное, чем просто гормоны и химию в крови и еще ворох всяких нелепых установок типа ревности, страха потерять и так далее. А я… у меня все сложнее. Любовь подразумевает доверие, а вот последнего я как раз и не могу себе позволить. Даже родители не знали всего обо мне, хотя никогда не ругали почем зря, считая нужным сначала разбираться в сути, а потом уже что-то решать. Но я теперь одна и предпочитаю сама отвечать за свою жизнь и поступки. И не быть ни от кого зависимой, потому что… этот кто-то может точно так же внезапно исчезнуть из моей жизни, как папа с мамой. И я снова останусь без опоры в жизни. Нет уж, не надо мне снова такого счастья.