Миднайт. 1. Наместник ночи - Мила Нокс

– Зачем, зачем?

– Вы не помните ни печалей, ни горестей и не умеете скорбеть.

– Ни скорбей, ни печалей, ни горестей! Не храним, не храним, о-хо!

– И еще, – тихо подытожил Калике, – вы не помните, кем были до того, как стали Беспамятными. Позабыли о прошлой жизни. Даже свои имена. Навсегда.

Он был слегка напряжен, но спокоен и полон достоинства. Соседство с дикой девицей его насторожило, однако не сумело поколебать привычную рассудительность и хладнокровность. Монстр взирал на Беспамятную серебристыми глазами – еще большими, чем у нее, но в них не плескалось ни капли безумия. Напротив, глаза Каликса были мудры. Как луна. И сам мир.

– Мы, – промурлыкала Беспамятная, – мы легки, как воздух. Как ты, серебряный наш ветер. Как всякий, кого ноша скорбей и тягот не тянет вниз… Кто станет носить в котомке камни просто так? Камни тяжелы, грубы, больно бьют о твою спину. Зачем их таскать? Сбрось балласт, сбрось!

Девица повернулась к Франциску, и по его телу вновь пробежала волна страха, смешанного с чем-то странно-пленительным. Несмотря на дикость и опасность, это непонятное существо его влекло, чем – мальчик сам не знал, но создание завораживало, притягивало к себе, будто камень – веревкой.

Перехватив взгляд мальчика, девушка растянула губы:

– Я знаю. Ты человечек! Вот ты кто!

– Человечек! – загомонили ее подружки, летящие следом, и рассмеялись.

– Ах, человечек, хорошенький, красивенький! Такой славный человечек!

И Беспамятная придвинулась, будто желала поцеловать Франца в щеку бледными губами или, быть может, обвить шею рукой, но Калике положил на борт между Франциском и Беспамятной весло.

Девушка цокнула языком, бросила на Каликса взгляд, полный упрека:

– Ты летать-то умеешь, да? Умеешь? А ему-то как? Бедный, славный человечек! – Она склонила голову и улыбнулась. – У тебя ведь нет крыльев, и твое тело так тяжело – как камень, ах! Как целая гора камней! Каждая печаль – будто булыжник. Сложились камушек к камушку – и вот он ты, тяжелый, тяже-лехонький. Бродишь, бедный, по земле. Ах, как плохо тебе, милый человечек! – пропела она, с жалостью глядя на Франциска. – Как больно и тяжко ходить ногами по земле…

– Коли человеку даны ноги, – сухо проговорил Калике, – значит, они для чего-то нужны. А если бы пользы от них не было, он родился бы без них.

Но Беспамятная не слушала, все причитала:

– Ах, жалко человечка, правда, сестрицы?

И те заклекотали, заохали.

Дева склонила голову на другой бок и уставилась теперь уже на Филиппа. С открытым ртом она напоминала гигантскую рыбу, готовую что-то проглотить.

– Человечек… – бормотали ее губы. – Человечек, ах? Человечек, да?

Но в отличие от Франциска, Фил отчего-то не поддавался ее чарам. Дева все причитала «человечек», а младший брат, выпрямив спину и не шевелясь, смотрел на нее и смотрел. И глаза его оставались серьезны и холодны под напором Беспамятной, и в конце концов…

Беспамятная стихла.

Да, в итоге она сдалась.

– Человечек, – цокнула языком дева. – Вот как. Вот, значит, как.

Но тут же ухватилась за новую возможность: пододвинулась к Францу, растянула тусклые губы в улыбке и пропела:

Не забудь:Камни страстейДаже гор, мой родной, тяжелей…

Сбросишь груз —Станешь, как я,Не удержит тебя земля…

И от этой песни, от томящих сердце звуков Франциска вновь охватило приутихшее было странное желание. Оно вспыхнуло на этот раз жарче, будто раньше он видел огонек где-то далеко за лесом, а теперь факел загорелся ближе… И ему хотелось устремиться на желтый огонек, хотелось у него обогреться…

Вдруг пение Беспамятной оборвалось.

Из-за туманной завесы принесло долгий дрожащий вой, от которого пелена всколыхнулась, а Франциск в ужасе подскочил. Волосы на его голове буквально встали дыбом, а спину окатила стылая волна.

Кто-то незримый выл и рыдал, да так громко и яростно, что хотелось повалиться на дно лодки, заткнуть уши, накрыться с головой плотным одеялом и ждать, покуда челнок не пронесется мимо.

Беспамятная уставилась выпученными глазищами в туман.

– Хозяин?

Ее подружки вверху закурлыкали и засуетились, подзывая к себе отделившуюся сестрицу:

– Сюда! Сюда! Хозяин!

– Вот как. – Серебряный монстр отложил весла и откинулся назад. – Вот оно что…

Калике повернул рогатую голову и посмотрел через плечо в ту сторону, откуда доносился вой.

Туман редел. Пелена впереди расползалась в стороны, будто лоскуты гниющего савана, и вскоре открылись берега. Цветы Памяти еще росли там, но лишь по правой стороне.

Вскоре показался большой скалистый остров, где на сером склоне их ожидал целый цветник. Десятки, сотни Цветов сгрудились в одном месте и стояли, клоня головки к воде и роняя слезы в Лакримозу. Похоже, Стезя действительно привела мальчишек к тому месту, где Мертвый Принц хранил вторую печать.

Вой раздался вновь, теперь ближе. Высокий, пронзительный клекот прокатился по лесу, лютым холодом переливаясь с поляны на поляну.

Под конец вопль перешел в глухой, полный боли стон.

Вдруг все странные желания вымелись из головы Франца. Осталось лишь одно.

Желание жить.

Во что бы то ни стало.

Почему он вцепился в эту мысль так сильно именно сейчас, Франц не знал.

Глава 19 о том, кого звали Плакальщиком

Остров был большой.

Мертвенно-серые берега поднимались от воды к клочкам подлеска, подернутым редким туманом. И трава на этом берегу, и дикая жимолость, и кусты – все было блеклым, будто туман высосал цвет из листьев и лепестков, как, бывает, кровососы опустошают тельца маленьких существ – так, что остается только сухая оболочка.

Лодка подплыла к острову и стукнулась о каменистый берег. Между камнями сразу же проросли Цветы Памяти – тянули к братьям головки, кивали, моргали сердцевиной-глазом и напевали что-то грустное. Францу даже почудилось, что они жаловались на что-то или кого-то. Ему захотелось их утешить, он протянул руку, и Цветы Памяти мигом прильнули к нему, обвили запястье нежными прохладными лепестками.

Но в душе Франца было так же неспокойно: кто бы утешил его?

Этот остров…