Сестры зимнего леса - Рина Росснер

– Я должен посоветоваться с женой, – качает головой тятя.

– Нет времени, – умоляюще говорит Янкель. – Может быть, мы уже опоздали.

– Тогда что тебя здесь держит? Уходи! – рычит тятя, со стуком ставя рюмку на стол.

– Берман… – матушка успокаивающе кладёт руки на плечи отца.

– Я сказал им, что никогда не вернусь, Адель. Тебе это прекрасно известно.

– Но нельзя же выгонять Янкеля на мороз.

– Переночуешь у нас? – неприязненно спрашивает тятя.

– Нет, – гость встаёт. – Ты прав. Мне лучше немедля отправиться в обратный путь. Я передал тебе весть. – Он пожимает плечами. – Остальное – на твоей совести.

– Убирайся из моего дома! – кричит тятя.

– Берман! – одёргивает его матушка.

Лайя заворочалась в своей постели.

– Эс тут мир банг, брат, мне очень жаль. Я подумаю, обещаю тебе.

Янкель поворачивается и идёт к двери.

– Янкель! Прости, я вспылил. Останься, переночуй у нас, двери моего дома всегда открыты для тебя.

– Ничего, всё в порядке, Берман. Мне действительно лучше идти.

– Я соберу вам поесть в дорогу, – предлагает матушка. – Молока горячего бутылку заверну. Козьего.

Янкель мнётся, потом кивает. Матушка возвращается на кухню, в комнате повисает неловкое молчание. Братья смотрят куда угодно, только не друг на друга. Наконец появляется мама.

– Аби гезунт, будьте здоровы. – Вручает корзинку гостю и тихонько добавляет: – Я с ним поговорю. Не беспокойтесь, он придёт.

Мужчина исчезает за дверью, словно его и не было никогда.

– Зачем ты ему пообещала? – бурчит тятя, пока матушка запирает дверь.

Она садится к столу и берёт тятю за руку.

– Уймись, Берман. Сам ведь понимаешь, выхода у тебя нет. Придётся вернуться в Купель. Ты обязан воздать дань уважения отцу.

– Когда нет выхода, это тоже выход, – ворчит он. – Они-то тебя никогда не уважали. Ни тебя, ни мой выбор.

– Может быть, он хочет загладить вину…

– Мы с ним не разговаривали больше двенадцати лет. Они нас с тобой изгнали! Я поклялся, что никогда не вернусь. А теперь, ишь, зовут! Меня одного, заметь, не тебя. Не поеду.

– Янкель ничего такого не говорил, – матушка вздыхает. – Ты знаешь, что я чувствую к твоим родичам, но… Если твой отец отправится в ойлам, – не приведи, Господи! Хас вешалом! – ты ж себя поедом съешь, что с ним не простился.

– Они меня потом не отпустят. Я – следующий в роду, ты это знаешь. Если они тебя не принимают, я от них отказываюсь. Почему я должен бросить жену и дочерей ради отца, который не одобрял моей жизни?

Мамины тонкие длинные пальцы сжимают широкую тятину руку до того крепко, что белеют костяшки.

– Дела там, похоже, совсем плохи, иначе Янкель бы не пришёл. Думаю, тебе надо отправляться немедленно, нынешней же ночью. – Она заглядывает ему в глаза. – Я тебе верю, Берман. Я знаю, что ты нас не покинешь.

– Адель, тут вопрос не в доверии, – печально возражает тятя. – Вот ты бы сама вернулась к своим?

– Никогда! – мотает головой мама.

– И в чём же разница?

– В том, что ребе на смертном одре! Неужто не понятно?

– А если бы при смерти был Дмитро?

Дмитро? Это ещё кто? О чём они там толкуют? Родители начинают казаться мне какими-то чужими, но их разговор – смутно знаком, словно я слышала подобный во сне.

– Это не одно и то же, сам знаешь. Я устала от нашей жизни, – говорит матушка. – От этой хибары на опушке леса, от местных фарисеев, шипящих нам в спины. Мы с тобой в тупике, на краю пропасти. Что, если тебе подарили надежду на спасение? Возможность вернуть утраченное?

– Почему бы нам, в таком случае, не вернуться к твоим, м-м? Помириться.

– Нет, нельзя.

– Так в чём же разница? – повышает голос тятя.

Матушка плачет. Он встаёт и обнимает её.

– Ты сама выбрала такую жизнь. Выбрала меня. А теперь, значит, жалеешь?

– Нет! – мама поднимает взгляд. – Но вдруг у тебя получится? И нас сохранить, и с родными помириться? Они протянули тебе руку, чего мои нипочём не сделают.

– Адель, – тятя со вздохом обнимает матушку покрепче, – я согласен, но только с условием, что ты поедешь со мной.

– А как же девочки? Как они тут одни? – мамин голос срывается на крик, и Лайя вновь беспокойно ворочается.

– Если отец наконец-то признает тебя моей законной женой, – хрипло произносит тятя, – признает перед всей общиной, тогда мы съездим за ними и все вместе вернёмся в Купель. Но пока не узнаю, что решил отец, не собираюсь выставлять дочерей на позор. Сначала он должен принять тебя. Таково моё условие.

– Мы не можем оставить девочек одних!

– О них позаботится кехилла. А кроме того, у нас же нет разрешения покидать местечко. Я не хочу подвергать дочерей смертельной опасности, – тятя трёт лоб. – В Дубоссарах им будет спокойней.

– Ты точно спятил! Неужели не разумеешь, несчастный мишуге^[8], что они станут лёгкой добычей для первого же мерзавца?

– Либа справится. Она сильнее, чем ты думаешь.

– Может, всё-таки рассказать им?..

Рассказать? О чём она, интересно знать?

– Нет! Мы же договорились! Дождёмся их помолвок. Не стоит загодя смущать им душу. Люди здесь живут достойные, настоящие менчес^[9], они присмотрят за нашими девочками.

– Нехорошо это, оставлять детей одних, – упорствует матушка.

– Либа будет на хозяйстве. Ей ведь почти восемнадцать.

– Кстати, ещё один довод. Какое будущее ждёт её здесь? Сам вечно твердишь, что во всём местечке никто не захочет жениться на наших дочках, а тут такой случай. Либе пора замуж, Берман, засиделась она в девках.

– Когда придёт время, я найду им хороших мужей. Не рви себе сердце.

– И когда же оно, по-твоему, придёт? Сколько лет должно исполниться Либе? Вот дождёшься, что никто не захочет брать замуж вековуху. Прошу тебя, возьмём их с собой.

Мне вдруг становится холодно, руки покрываются гусиной кожей.

– Нет, – твёрдо отвечает тятя. – Мне дочери дороже яхонтов с жемчугами, я не потащу их в опасный путь.

Матушка начинает горько плакать.

– Адель… – голос тяти смягчается.

– Не трожь меня! Ради тебя я пожертвовала всем. Всем, что у меня было. Стараюсь, из сил выбиваюсь, а всё напрасно. Не будет нам счастья, ни здесь, ни там. Может, вообще нигде не будет. Приязни между мной и твоими родичами никогда не было, но и тут нам не лучше. Я ж не глухая, слышу, что люди говорят. Прошу тебя, поезжай один. Ради меня, Берман, ради наших дочек. Получи отцовское благословение, а потом возвращайся. Вернись к нам живой и невредимый, и уж тогда мы решим, либо здесь оставаться, либо уехать.