Корниловец - Валерий Большаков

Из «Записок» генерала К. Авинова:

«Владимира Антонова-Овсеенко на родине его, в Малороссии, прозывали с мягкой напевностью — Володимером Олександровичем, а вот партийная клинка была покороче и пожёстче — Штык.

И куда вернее отражала внутреннюю сущность этого человека — бойца за дело рабочего класса, профессионального революционера, отринувшего прах родства с семьёй и с отчизной.

Сколько себя помнил Владимир Александрович, всегда он был на ножах с властью, с законом, со всею Империей, ненавистным ему старым миром, где правил капитал.

Дважды он поднимал восстания — в Варшаве и в Севастополе. Царская охранка заарестовала „Штыка“, ему вынесли смертный приговор, потом пожалели — дали двадцать лет каторжных работ. Не тут-то было!

Накануне отправки на каторгу, во время прогулки заключённых, оставшиеся на воле революционеры подорвали стену тюрьмы, и, обстреляв охрану, отбили арестованного „Штыка“.

И выпала ему дальняя дорога из казённого дома — в близкую Финляндию, потом и вовсе во Францию, излюбленную большевиками для борьбы с царизмом. Лишь в июне семнадцатого Владимир Александрович променял чопорный Базель да развесёлый Париж на холодный, неприветливый Петроград — и сразу окунулся в омут июльского восстания. Временное правительство тоже оказалось реакционным — „Штыка“ посадили в тюрьму „Кресты“, правда, ненадолго. Уже четвёртого сентября его освободили, и Центробалт[12]тут же назначил Антонова-Овсеенко комиссаром при генерал-губернаторе Финляндии…»

Амурные дела никогда особо не волновали Штыка, но в этот ненастный, промозглый сентябрь ему было жарко, а пульс частил. С трудом — и со стыдом — комиссар признавался самому себе, что готов лишиться всех своих полномочий, снять все революционные регалии ради одного ласкового слова, ласкового взгляда Даши Полыновой, вздорной, но красивой девчонки-большевички.

Весь август Владимир томился по её гибкому, сильному телу, но вот беда — Даша охотно кокетничала, флиртовала напропалую, однако, как только дело доходило до постели, она тут же скучнела и охладевала, мягко, но решительно отводя его влажнеющие ладони. Могла и пощёчину отвесить, а ручка у Даши крепенькая…

Владимир вздохнул. Он стоял на перроне Николаевского вокзала и ожидал поезд из Москвы. На нём должна была приехать «товарищ Полынова». Товарищ… Сколько же раз, сколько ночей и дней грезил он, как Даша снимает своё гимназическое платье, как отдаётся ему со всей нерастраченной страстью! О, хоть бы раз услышать ему не обычное нетерпеливое: «Отстань! Ну, Вла-адик!» — а дремотный, жаркий выдох: «Да!..»

Господи, да он уже на всё готов! Даже на пошлый буржуазный брак, лишь бы владеть девушкой нераздельно, добиваясь близости в любой момент бытия! А что? Ему тридцать четыре, ей, наверное, и двадцати ещё нет. Чем не пара?

Тут толпа встречающих зашумела, засуетилась — прибывал московский поезд. Паровоз, напуская белые клубы и делая людей неразличимыми в белесой пелене, подтянул состав и остановился.

Владимир неуклюже побежал по перрону, высматривая милое лицо.

— Вла-адик! — окликнули сзади.

Антонов-Овсеенко резко обернулся — Даша, в вечном своём коричневом платье, в серой тужурке, подходила к нему, перекособочась, — одной рукой она придерживала саквояж, а другою рылась в его содержимом.

— Привет… — пропыхтела девушка, не поднимая головы, коленкой поддерживая кладь, и пожаловалась: — Представляешь, кошелёк потеряла!.. Ох, какая же я раззява…

Полынова опустилась на корточки, поставив саквояж перед собою, и запустила внутрь обе руки.

— И вечно я что-нибудь теряю… — ворчала она. — Как затыркаю куда-нибудь, так и с концами…

— Может, вытащили? — предположил Антонов, приседая рядом. — Сейчас карманников развелось, как тараканов…

— Наверное, — убитым голосом сказала Даша. — Ну что я за человек такой!

— А это не он, случайно? — «Штык» выудил узкий чёрный кошелёчек из бокового кармашка саквояжа.

— Он! — обрадовалась Полынова. — Ой, нашёлся!