Убить мертвых - Танит Ли

Перед самым полуднем толпа селян, как мужчин, так и женщин, прошла по главной улице, свернула на дорогу и направилась к дому с башней. Несколько минут они стояли перед домом. Когда ветер подул со стороны гор, Парл Дро расслышал отдаленные вопли и звуки, сильно напоминающие удары камней о прочные доски.

События в деревне не вызвали у него радости, но и не взволновали его чрезмерно. Точно так же красота Сидди — скрытая, незаметная с первого взгляда — заинтересовала его, но не подтолкнула к тому, чтобы делать глупости.

Когда сельские гонители ведьм возвращались в деревню, Дро заметил в толпе яркие одежды менестреля. Подойдя вместе с остальными к перекрестку, где главная улица деревни ответвлялась от дороги, музыкант отделился от них. Кое-кто пытался с ним спорить, но, похоже, не настаивал. Вскоре менестрель нырнул в поля молодой пшеницы, и Дро потерял его из виду.

День разгорелся в полную силу, наполнив окружающий пейзаж яркими солнечными красками. Парл Дро сидел, прислонившись спиной к стволу, расслабившись, но не поддаваясь дремоте, и смотрел вниз, на деревню, из-под опущенных век. Его черный плащ лежал рядом на траве, не скрывая более, что штаны, рубашка и сапоги путника тоже черные, черные, как его глаза, а волосы на солнце лишь самую малость светлее. Он выглядел странным, чуждым и опасным. Только глупец стал бы подкрадываться к нему со спины. Человек, бесшумно подобравшийся с южной стороны холма, может быть, и был глупцом, но не до такой степени.

Темно-зеленый сливался с травой, зато маково-красный бросался в глаза. Если музыкант и рассчитывал застать Дро врасплох, то явно отказался от своей задумки, смирившись с тем, что подкрасться незаметно ему все равно не под силу. Он зашел слева, предстал перед Дро во всей красе и воззрился на него с искренним осуждением.

— Ты знал, что я приду, да? — расстроенно спросил он.

Дро глянул на него. Ни недовольства, ни одобрения не было в этом взгляде.

— Мог бы и притвориться, что удивлен, — сказал музыкант. — Это бы тебя не убило.

— Зато могло убить тебя, — ответил Дро.

Менестрель пожал плечами и устало проделал остаток пути по склону холма. Остановившись прямо перед Дро, он извлек кошелек с пустышками, который стащил прошлой ночью, и театральным жестом швырнул к ногам владельца.

— Это была подлая шутка, — сказал музыкант.

— Украсть кошелек тоже было не слишком благонравным деянием.

— Ты бы это пережил. Ты же знаменитость! Я никогда не ворую у тех, у кого каждая монета на счету. Чем, по-твоему, я должен был платить за ужин? Думаешь, мне там в долг отпускают? Хотят, чтобы я и песни пел, и денежки платил!

Дро сидел неподвижно и смотрел на долину внизу.

Музыкант сдернул с плеча потрепанную вышитую перевязь, на которой висел его инструмент, и уселся на траву в шаге от Дро.

— И вообще, — сказал менестрель, — я вчера уже присмотрел себе девчонку на ночь. А сам так вымотался, что... нет, лучше промолчу, а то ты вот-вот расплачешься от жалости.

Дро все так же молча разглядывал деревню.

Музыкант лег в траву и устремил взор на листья над головой, мелькание пронзительно-зеленого на пронзительно-синем. Лицо менестреля, с его длинным носом и гривой темно-золотых волос, портили уныние и беспокойство. В одном ракурсе оно казалось заурядным, в другом — исключительно симпатичным, но и в том, и в другом — мрачным и угрюмым.

— Ты, наверное, хочешь знать, что я тут делаю, — раздумчиво предположил он.

— Не особенно.

— Хорошо. Тогда так: ты хочешь знать, почему у меня не хватает ума унести ноги?

Тишина в ответ.

— Ладно, я скажу тебе. На самом деле нам с тобой по пути.

— По которому?

— Да брось ты! Я о том пути, по которому обречен пойти любой парень с такой профессией, как у тебя. Не в этом году, так в следующем. Конечно, это может быть простой сказкой. Но если так, я все равно в деле — я и тогда могу сложить песню. Я говорю о Гисте Мортуа.

— О ком-то из твоих знакомых? — предположил Парл Дро.

— О месте, про которое мы оба знаем. Если оно вообще существует. Я несколько дней скитался по округе, пытаясь разузнать о нем или найти кого-то, кто знает дорогу туда. Готов поспорить, ты — знаешь.

— В самом деле?

— Видишь ли, при моем роде занятий нужна песня, чтобы сделать себе имя. Неподражаемая, изумительная, из тех, какие никто никогда не сможет хорошо перепеть. Однажды ночью, когда удача совсем — то есть совершенно! — отвернулась от меня, я вдруг понял, что моя песня ждет меня в Гисте Мортуа. Не думай, я не из тех непуганых идиотов, что выпрыгнут из штанов за двухгрошовую монетку. Миаль Лемьяль, то есть я — разумный человек. Я понимаю, когда не смогу обойтись без проводника. А что до тебя, то, может, тебе придется по душе немного музыки в дороге.

— А может, — мягко сказал Дро, — и нет.

— А может, и нет. Кстати, о той девушке в старом доме. По-моему, очень гадко с твоей стороны — так испортить ей жизнь. Сегодня утром я вместе с остальными ходил к ее дому. Они кричали, что, мол, ты ушел, но они-то остались, и кидали камни в ее дверь. Не такой уж ты и великий герой, верно?

Дро усмехнулся.

— По сравнению с тобой?

— Ладно-ладно, можешь издеваться, сколько влезет...

Двигаясь с небрежной ленцой, Миаль Лемьяль привел себя в сидячее положение и подхватил инструмент, лежавший рядом в траве. Это был весьма необычный предмет. Дека деревянная, аляповато раскрашенная, с инкрустацией из слоновой кости. От деки тянулись два скрещенных грифа с пятью струнами на каждом. На концах их соединяла общая планка с серебряными колками, вбитыми, похоже, наобум, куда придется. К той же планке крепилась деревянная дудочка, мундштук ее был из слоновой кости, а другой конец уходил в резонатор. Клапаны ее были расположены так, что — Миаль Лемьяль это бегло продемонстрировал — проворные пальцы могли управляться со струнами и клапанами одновременно. Играть на подобном инструменте, если подумать, было за гранью возможного. Но менестрель, удерживая свой инструмент в неустойчивом равновесии на плече, коснулся губами мундштука из слоновой кости, а пальцы его уже танцевали на струнах. Волосы тут же упали ему на глаза, а сами глаза сошлись у переносицы. Он казался одновременно одухотворенным и нелепым. А из адского инструмента лилась райская музыка. Звуки арф, которые одновременно были свирелями, лютней, превращавшихся во флейты, мандолин, что притворялись лирами и трубами; чистая, как небеса, мелодия, что не приснится и во сне, удивительно гармоничная и пронизанная странным ритмом...

Закончив играть, музыкант опустил инструмент в траву и уставился на него в глубокой меланхолии. Казалось, отзвуки мелодии еще живут вокруг, словно сам холм тихонько напевает.

— Так ты говоришь, — отважился наконец Миаль, — что музыка тебе безразлична?