Волшебный корабль - Робин Хобб

— Мальчик мой, — ласково упрекнул он послушника, — не допускай беспокойства в душу свою. Беспокоясь о чем-то, ты заимствуешь из будущего печали, которые, может статься, наяву еще тебя обойдут, и тем самым пренебрегаешь настоящим, которым следует наслаждаться. Тот, кто попусту страдает о завтрашнем дне, теряет день сегодняшний, да и будущее свое отравляет, загодя ожидая скверного. — Голос Бирандола сделался строже. — Ты, мальчик мой, слишком часто позволяешь себе тревожиться и переживать о том, что еще не случилось. Если тебе откажут в жреческом Посвящении, то, скорее всего, именно за это!

Уинтроу с бесконечным ужасом уставился на Бирандола. Какое-то мгновение его лицо было маской жуткого, всеобъемлющего одиночества. Потом он наконец осознал ловушку, расставленную жрецом. Ужас как рукой сняло, он облегченно улыбнулся:

— Вот именно. Чем больше изводишься мыслями о возможности поражения, там вернее оно постигнет тебя.

Жрец добродушно подтолкнул юнца локтем:

— Правильно, мальчик мой. До чего же быстро ты растешь и впитываешь науку! Я вот был намного старше тебя, мне сравнялось самое меньшее двадцать, когда я наконец выучился применять это Противоречие в обыденной жизни!

Уинтроу застенчиво пожал плечами.

— Я как раз размышлял об этом вчера вечером, перед тем как заснуть. Двадцать Седьмое Противоречие Са. «Следует рассчитывать на будущее и предвкушать будущее, не боясь будущего».

— Тебе всего тринадцать, — заметил Бирандол. — Рано же ты постиг Двадцать Седьмое Противоречие…

Уинтроу простодушно поинтересовался:

— А ты сам сейчас на каком?

— На Тридцать Третьем, и вот уже два года над ним бьюсь.

— Я, — сказал Уинтроу, — так далеко еще не забирался.

Они медленно шли под яблонями, чья листва, казалось, обмякла в полуденную жару. Зреющие плоды отягощали ветви. На другом конце сада между стволами сновали служители, таскавшие из ручья ведерки с водой.

— «Жрецу не следует выносить суждений, покуда он не возможет судить, словно сам Са; покуда не достигнут совершенства его милосердие и справедливость», — тихо процитировал Бирандол. И сокрушенно покачал головой: — Честно сознаться, никак не возьму в толк, как это вообще возможно…

Взгляд мальчика уже обратился внутрь, лоб прорезала едва заметная морщинка.

— Доколе ты считаешь это невозможным, твой разум остается закрытым и не способен понять. — Голос Уинтроу звучал словно бы издалека. — А впрочем, возможно, именно это нам и предлагают уразуметь, понять, что, будучи жрецами, мы не смеем судить, ибо не обладаем совершенным милосердием и совершенной справедливостью. Быть может, нам следует лишь утешать и прощать…

Бирандол только головой покачал:

— Тебе потребовалось несколько мгновений для духовной работы, на которую у меня ушло целых полгода… Но вот я оглядываюсь вокруг и вижу множество жрецов, которые знай себе судят и осуждают. А те из нашего ордена, кто выбрал путь Странников, только и занимаются тем, что помогают мирянам разбираться во всякого рода жизненных сложностях. Надобно думать, они так или иначе постигли Тридцать Третье Противоречие?…

Мальчик с любопытством посмотрел на него. Он собрался было что-то сказать, но покраснел и решил промолчать.

— Что там у тебя на уме? — спросил подопечного Бирандол. — Что бы это ни было, скажи мне.

— Я… ну… в общем, я собрался было тебя упрекнуть. Но мне стало стыдно, и я…

— И в чем же заключался твой упрек? — не отставал Бирандол. Мальчик только замотал головой, и его наставник рассмеялся: — Ну же, Уинтроу. Неужели ты думаешь, что, заставляя тебя говорить, я сам же на твои слова и обижусь? Ну так какая же мысль тебя посетила?

— Я хотел сказать, что в своем поведении тебе следует руководствоваться твоими помыслами о Са, а не своими впечатлениями от поступков других. — Откровенно высказавшись, Уинтроу потупил глаза: — Впрочем, не мне тебя поучать…

Бирандол действительно не обиделся, скорее впал в глубокую задумчивость.

— Но если я стану руководствоваться лишь помыслами о Са, тогда как сердце говорит мне, что немыслимо человеку судить как Са, в абсолютном милосердии и праведности… Из чего следует заключить… — Его речь замедлилась, отвечая мучительному борению мысли. — …Следует заключить, что либо Странники достигли много больших духовных глубин, нежели я… Либо у них права судить не больше, чем у меня. — Взгляд молодого жреца бесцельно блуждал среди деревьев. — Так неужели же целая ветвь нашего ордена существует без праведности? Но не грешно ли даже помыслить об этом?…

В смятении он повернулся к шедшему рядом мальчишке, но Уинтроу ответил с безмятежной улыбкой:

— Не заплутает твой разум, если направляют его помыслы о Са.

— Придется мне еще как следует над этим поразмыслить, — вздохнул Бирандол. И бросил на мальчика взгляд, полный самой искренней приязни: — Благословен будь тот день, когда тебя отдали мне в ученики! Хотя, правду сказать, иногда я задумываюсь, кто из нас ученик, а кто — наставник. Мне будет очень не хватать тебя…

Глаза Уинтроу вспыхнули внезапной тревогой:

— Как это… не хватать? Ты что, уезжаешь? Тебя уже призвали к служению? Так скоро?…

— Не я уезжаю, а ты. Не так следовало бы мне преподнести тебе эту весть… но, как обычно, беседа с тобой сразу отвлекла меня от того, о чем я первоначально собирался говорить. Итак, ты уезжаешь. Потому-то я и пришел за тобой в мастерскую: сказать, чтобы ты шел укладывать вещи, ибо тебя вытребовали домой. Твои бабушка и мать известили нас, что твой дедушка умирает. Тебе следует быть сейчас с ними. — На лице мальчика отразилось горестное смятение чувств, и Бирандол сокрушенно добавил: — Вот видишь, как неуклюже я тебе все это вывалил. Прости меня. Ты так редко рассказывал о семье… Я и не подозревал, что дедушка был так близок тебе…

— На самом деле это не так, — просто и прямо ответил Уинтроу. — Правду сказать, я по сути-то едва его знаю. Когда я был маленьким, он все плавал по морю. А когда изредка приезжал, то такой страх на меня наводил! И не то чтобы он бил меня, нет. Просто… такая сила от него исходила! Когда он входил в комнату, то казалось, что он в ней не поместится. И голос у него был такой… И борода… Иногда я слышал, как другие люди говорили о нем. Уж на что я был мал, а и то чувствовал, что для них он — герой из легенды. Мне и в голову не приходило его назвать «дедулей». Даже «дедушкой» не осмеливался. Он приезжал и врывался в дом, точно северный шторм, и я, вместо того чтобы радостно бросаться навстречу, большей частью старался спрятаться где-нибудь подальше. Меня, конечно, вытаскивали и ставили перед ним. И я только помню — он всякий раз возмущался, как я плохо расту. «Это что за тщедушная былинка? — громыхал он. — Выглядит так, словно кто взял других моих мальчуганов да в два раза уменьшил! Вы тут что, его плохо кормите? Или он есть не желает?» А потом подтащит меня поближе и давай щупать мою руку, словно я был животным, которое откармливают на убой. И я все время стыдился своего маленького роста, словно был в том виноват… А потом меня отдали в послушники, и мы стали встречаться еще реже. Но тот его образ остался жить в моей памяти, нисколько не изменился. Однако сейчас я страшусь не своего деда… и даже не бдения у его смертного ложа. Я просто не хочу домой, Бирандол. Там… так шумно…