Камень судьбы - Тимур Туров

Лика магнитным ключом открыла подъездную дверь.

– Ставьте здесь, Федор Степанович.

– Не, не, донесу до лифта! – как-то слишком поспешно возразил Глеб, глядя на ее грудь.

Они подошли к лифту, и Лика ткнула точеным пальчиком с кровавой капелькой лака на ногте в обожженную неведомыми пироманами кнопку.

– Ну что это такое! – рассерженно топнула она каблучком. – Не работает… Опять сломали, скоты!

– Я донесу! – снова заторопился Глеб, хватаясь за ручки баулов. – Какой этаж?

– Пятый. Спасибо, Федор Степанович!

Все время, пока они поднимались по лестнице, он видел перед собой обтянутые сетчатыми чулочками девичьи ножки, бойко считающие ступеньки.

– Вот мы и пришли! – объявила Лика и жестом фокусника продемонстрировала Глебу ключ. – Вы уж, пожалуйста, занесите сумки в прихожую…

– Конечно… – У Погодина кружилась голова, но отнюдь не из-за восхождения на пятый этаж.

Лязгнула дверь, вспыхнул красноватый свет в прихожей Ликиной квартиры. Пахнуло корицей, лавандой и еще чем-то, необъяснимым и дразнящим. Глеб переступил порог и вдруг понял – не уйти!

– Чайку, чайку! Просто так я вас не отпущу, – щебетала девушка, ловко стряхивая с ног сапожки и одновременно скидывая на руки Глебу курточку.

– Не, не надо! Я пойду! – отчаянно замотал головой Погодин, прижавшись спиной к двери.

– Еще чего выдумали. Так, быстро – разувайтесь и мойте руки. Не деньги же мне вам предлагать.

При слове «деньги» Глеб смутился, послушно снял кроссовки и двинулся в ванную.

«В конце концов, почему нет? – подумал он. – Перекушу, отдохну. Да и хозяйка симпотная…»

В узком коридорчике, столкнувшись с Ликой, он попытался протиснуться мимо девушки, втянув живот и обдирая спиной стену, но хозяйка квартиры, словно нарочно, прижалась к Погодину, дав ему на мгновение ощутить удивительно упругие выпуклости, – и белкой ускакала в комнату, хихикая на бегу.

Потом, сидя на кухне, за столом под оранжевым абажуром, они пили чай с баранками. Разговор из серии «ни о чем» медленно тек, как ручей между камушков. Обсудили погоду (Глеб сумел вставить в Ликино щебетание только одну фразу: «Да, никудышная в этом году осень»), столичные пробки (тут ему пришлось только кивать), новую моду (Погодин тихо попивал чай, отводя глаза от голых Ликиных рук, порхавших над столом). С моды беседа съехала на качество одежды, с нее – на качество китайской одежды, а потом, как-то незаметно, на Китай вообще и на китайскую поэзию – в частности.

– Я так люблю Ли Бо! – воскликнула Лика. – Вот это знаете?

И начала нараспев декламировать:

За яшмовою шторою

Одна

Красавица

Томится у окна.

Я вижу влажный блеск

В очах печальных —

Кто ведает,

О ком грустит она?

– Не знаю! – мотнул головой размякший от чая Глеб и непонятно зачем добавил: – Я сам пишу. Стихи. Поэт я. Вот.

– Ой, как интересно! – Лика вдруг вскочила, всплеснула руками и, наклонившись через стол, уставилась на Глеба своими глазищами.

– Я… мне… выйти… бы… – промямлил Погодин, обмирая.

Лика в ответ лишь отрицательно поводила пальцем перед его лицом и прошептала, обдавая жарким дыханием:

За каждую строчку,

За милый сердечный привет

Готов заплатить он

По тысяче звонких монет.[1]

– Я… не надо… – выдавил из себя Глеб.

Происходило что-то неправильное, что-то очень нехорошее и даже злое. И самое ужасное – он ничего не мог с этим поделать.

– А. Теперь. Иди. В. Спальню. Молча, – продолжая глядеть ему в глаза и четко разделяя слова, глухим старушечьим голосом произнесла Лика.

Она обхватила запястье Погодина горячими цепкими пальцами и властно потащила его за собой.

Двигавшийся как сомнамбула Глеб послушно проследовал за девушкой через прихожую и гостиную в спальню. Там он обнаружил предусмотрительно задернутые шторы и сиреневый ночник, который освещал огромную кровать, полированный шкаф и тростниковую, явно китайского опять же происхождения, циновку на стене. Вглядевшись в изображение на циновке, Глеб почувствовал, как у него запылали уши, настолько неприличным показалось ему то, чем занимался сразу с тремя женщинами древнекитайский мужчина с косой.

– Ложись! – зловеще прошипела Лика и каким-то удивительным, слитным и неуловимым движением стянула с себя почти всю одежду сразу, оставшись лишь в прозрачной комбинашке.

Он рухнул на жалобно всхлипнувшую кровать, разбросав бессильные руки. Зазвучала тихая чарующая музыка. Тело девушки, полное одновременно и задорной молодости, и обворожительной опытности, манило и звало: «Прикоснись ко мне, поласкай меня!» Лика начала пританцовывать, бесстыдно двигая бедрами и оглаживая себя руками в такт музыке.

Перед глазами Глеба все плыло и колыхалось – комната, занавески, шкаф, Лика, бессовестные китайцы на стене. И вдруг, повинуясь какому-то наитию, он встал и, собрав остатки воли в кулак, принялся хриплым голосом читать из своего секретного «Черного цикла»:

Сын черного дома,

Молюсь у свечи,

Прощения не прошу.

Ломлюсь в поклонах,

Взываю к ночи

И смерть под сердцем ношу.

Сдираю скальп с перевития вен,

Плюю на мертвый алтарь.

Танцую во мраке кирпичных стен,

Целую рассветную марь.

Кукушкой падаю в сизый дым.

Меня там не ждет никто…

Я был старым и был молодым.

Прошло десять лет? Или сто?

Сдирая руки, на столб креста

Влезу и огляжусь.

Зачем? Все просто. И цель проста —

Чем выше, тем лучше смотрюсь!

Но солнце иссушит лохмотья кож,

Что укрывают висок.

Землю тряхнет вековая дрожь,

Когда упаду на песок.

Грохотом грома

Собьет сирень,

Что выросла у креста.

Черного дома исчезнет тень.

Вместо нее – пустота…

Глеб, тяжело дыша, рванул ворот рубашки. Взвизгнула и затихла музыка. Навалилась духота, от тяжелого запаха лаванды к горлу подкатил комок.

– Дурак! – каркнула с кровати пожилая женщина, завернувшаяся в покрывало. – Кто тебя просил стихи читать, а? Ну кто? Больной, что ли? Ты со всеми девчонками это делаешь?

– Что? – тупо спросил Глеб, тяжело садясь на край несостоявшегося ложа любви. – А вы… кто?

– Дед Пыхто! – зло сверкнула глазами женщина.

Погодин увидел в них знакомую зеленцу и затрясся: