Повелитель и пешка - Мария Герус

– Вот едут они, едут, а дело к ночи. Лес, туман, дорога темная. Смотрят – стоит на дороге некий человек. Босой, оборванный, волосы всклочены.

– Разбойник?

– Не, – рассказчик помешал в котле, поправил костер, значительно оглядел слушателей, – хуже.

Слушатели тоже не поражали красотой одежд и изяществом причесок. Среди ожидавших ужина лесорубов и сплавщиков многие за лето, проведенное в лесу, оборвались до лохмотьев, а космы и бороды собирались подстричь недельки через две, вернувшись домой и попарившись в бане.

– Разбойник бы добро отобрал, а самих, может, и отпустил бы, – зловещим басом прогудел кашевар, – или отбились бы. Мужики здоровые были. А этот подошел как путный. «Мир вам, – говорит, – добрые люди! Заблудился я, а дело к ночи. Смилуйтесь, подвезите до жилья».

– И че?

– И все! – рассказчик полоснул по горлу ручкой поварешки. – Более их никто не видел. Телегу потом у Корявой топи нашли. Добро не тронули. Ни нитки не пропало. А люди и лошади сгинули. Прохожий тот не разбойник, а лешак оказался. Из Сиверской чащобы. Те двое лесорубы были. А лешаки этого страсть как не любят.

– Им бы отчураться, – подал голос кто-то из сумрака, сгущавшегося вокруг костра.

– Вовремя признали – может, и отчурались бы, – рассказчик, прищурившись, поглядел на кашу, соображая, упрела она или еще нет.

– Вдоль лезвия ножа глядеть надо было, – со знанием дела заметил один из сплавщиков, принюхиваясь к каше.

– Врешь! – возразили ему. – Через нож только оборотня отличить можно. Чтоб лешака узнать, надо поглядеть на него меж ушей вороного коня. Тогда он в своем виде и предстанет. Выше самой высокой сосны, а руки, как корни, до земли свисают. Идет – деревья гнутся. В Сиверской чащобе их тьма-тьмущая. Вот мы тут сидим, а они, может, на нас из кустов глядят.

– Ну, готово, – заявил кашевар, – таскай со всеми.

Глубокие деревянные ложки чинно, по очереди погрузились в пухлую кашу.

Ужин был последним. Кашевар постарался, собрал все остатки: и гречу, и горох, и последние корочки давно заветрившегося сала. Назавтра предстояло вести тоже последний, уже собранный плот по застывающей Мологе в столичный Повенец.

* * *

– Мир вам, добрые люди!

Обр, остановившийся на краю светового круга, слегка удивился, увидев два десятка мрачных, перепуганных лиц с приоткрытыми ртами, с запутавшейся в бороде и усах кашей. Чего это они? Вроде поздоровался, сказал все как положено. Вид смирный, оружия на виду не держит.

Больше часа он пролежал в кустах, разглядывая артельную ватагу, сидящую у костра, но ничего опасного не заметил. Обычные смерды-работяги, усталые и оттого спокойные. Нюська начала мерзнуть, ежилась, дышала на руки, и он наконец решился выйти к костру. Получается, зря.

Руки мирных работяг потянулись к топорам, а один выхватил нож и зачем-то принялся вертеть у себя перед носом.

– Хлеб да соль! – вежливо, как велит обычай, продолжал Хорт. Но и это не помогло.

– Ем свой, а ты подальше стой! – скороговоркой отчурался кашевар. Поварешку он держал на отлете, как топор.

– Да стою я, стою, – мирно отозвался Обр, торопливо соображая, что с ним не так. Ну одежа рваная, так какой же ей быть после блужданий по лесу. Ну волосы, с утра безжалостно обрезанные тупым ножом, торчат во все стороны. Так за это не убивают. Неужто и тут его опознали?

– Кто таков?! – рявкнул самый здоровый, в сплавных сапогах, поднимаясь во весь рост и постукивая обухом топора по ладони.

Не опознали. Уже хорошо.