Птица и меч - Эми Хармон

Неожиданно Буджуни замолчал, и щетка у меня в волосах замерла, словно наткнувшись на колтун. Когда он так и не вернулся ни к пению, ни к расчесыванию, я открыла глаза и приподняла голову. Тролль уставился на серебристый перелив моих волос, видя за ним что-то, чего там нет.

Буджуни? — позвала я. — Что случилось?

— Птичка, ты когда-нибудь задумывалась, что это могло быть не проклятие, а пророчество? — спросил он туманно, наконец обратив ко мне взгляд.

О чем ты?

— О дне смерти твоей матушки. И о словах, которые она сказала тебе и твоему отцу.

Я с трудом сглотнула. Меня и без того тошнило, а из-за болезненных воспоминаний желчь поднялась к самому горлу.

— Возможно, матушка не запрещала тебе говорить, — продолжил Буджуни. — Возможно, она лишь пообещала твоему отцу, что ты будешь молчать, и велела беречь тебя, желая защитить.

Я недоуменно уставилась на него.

— Мешара не умела повелевать словами, как ты. Ее сила заключалась в другом. Она обладала даром предвидения, предостережения. Но не могла менять словами реальность.

Я непонимающе покачала головой.

— Эта девичья песня… матушка пела ее тебе. Она напомнила мне о Мешаре и о вещах, которые она знала. Знала, Ларк! — решительно повторил Буджуни.

Но моя мать не первая пела эту песню. Меня снова затошнило. Я не хотела говорить ни о маме, ни о дне, когда она умерла.

— Нет. Я этого и не утверждаю. Песня просто открыла мне глаза.

Я подождала, зная, что он пояснит свою мысль.

— Я слышал, что шепнула тебе матушка в тот ужасный день. Я боялся, что король нанесет второй удар, и попытался ее прикрыть. — Голос Буджуни надломился от душивших его горестных воспоминаний, и меня затопило своими и чужими эмоциями. — Ты помнишь, что она сказала тебе, Птичка?

Она велела мне молчать. Не разговаривать.

— Да, — шепнул тролль, кивая. — Она знала, что твой дар опасен. И велела обождать с ним до часа правды.

Часа правды?

— Ты же пользуешься своим даром теперь.

Тогда почему я не могу говорить?

— Вероятно… можешь. — Тон Буджуни сделался почти умоляющим, но я по-прежнему смотрела на него с сомнением. — Ты была маленьким ребенком. У тебя на глазах произошло нечто ужасное…

Я замотала головой, но он не остановился.

— Ты винила в случившемся себя. И начала бояться собственных слов.

Нет! Я не могу говорить, Буджуни. Думаешь, я не пыталась? Я не могу выдавить ни звука!

— Тсс, Птичка! — запричитал он, морщась и поглаживая меня по щеке. — Тише, тише. У бедного Буджуни сейчас взорвется голова.

У меня самой голова была готова взорваться. Я осторожно опустила ее на подушки и сосредоточилась на медленных глубоких вдохах. Через секунду тролль продолжил расчесывать мои волосы, словно беседа была окончена. Но меня слишком сильно тошнило, чтобы попытаться ее осмыслить, и что бы там ни думал Буджуни, я по-прежнему не могла говорить. Он снова принялся напевать, но на этот раз я к нему не присоединилась. Желудок постепенно успокоился, и тошнота отступила.

— Хотел бы я знать, что за слово ты подарила принцу в тот день… — пробормотал тролль.

Я не была уверена, что расслышала его правильно. Меня неудержимо клонило в сон, но на изнанке закрытых век все-таки вспыхнула картинка — воспоминание об огромном коне и черноволосом темноглазом принце.