Масть - Виталий Каплан

Что же это такое? Что не просто речь, я понял сразу. Волхвования? Заклинания? Пожалуй, тоже нет. Не чувствовалось привычного в таком случае дрожания Сумрака – но что-то иное происходило вокруг, что-то лепилось, строилось, творилось… ритм идиотских этих слов обладал, похоже, собственной силой, звонкой и острой… шпага ли то? Узкий ли разбойничий нож? Или меч обоюдоострый, проникающий до разделения души и духа, составов и мозгов?

Мысль эта оказалась столь страшна, что почёл я за благо вновь провалиться в семьдесят четвёртый год, в чёрное одиннадцатое января, в холодный погреб, где очутился я без всякой зимней одёжки, в рубашке и панталонах… и кабы не грубая рогожа, валявшаяся зачем-то в углу, закоченеть бы мне ещё до того, как потерял сознание от ужаса.

И ладно бы случилось это сразу после того, как предводитель разбойников, сухой чернобородый дядька, махнул рукой – и мужики вышибли колоды из-под ног… но нет, я ещё долго смотрел, как дёргаются в петлях тела, как раскачиваются, а вокруг восторгается народ, взлетают в воздух шапки, раздаётся пальба.

Стоял, вцепившись белыми пальцами в гнилые доски продушины, не чувствуя холода внешнего – потому что другой, куда более жестокий холод рождался у меня внутри. Был миг, когда уж совсем решил я заорать, привлечь к себе внимание – пусть вешают, лишь бы вместе с батюшкой и матушкой. И оттого лишь не совершил я сей глупости, что стучал мне в виски матушкин наказ: «Постарайся выжить».

Ещё минута – и желание оказаться с ними перевесило бы всё, но тут упала на меня милосердная тьма. Не знаю уж, обморок ли то был, сон ли – в чём уверен, так в том, что ничего мне не снилось. И в себя я пришёл от лязга засова.

В погреб, согнувшись под низкой дверной притолокой, ввалился Афоня. Разило от него вином, навозом и, как помыслилось мне, кровью.

– Вот вы где, барин, – голос его был неожиданно тих и мягок.

Сперва пронзило меня ужасом, но как вспомнились качающиеся в петлях тела, так переплавился ужас в гнев, и схватил я первое, что попалось под руку, – небольшой гладкий камень, который использовали как гнёт при засолке грибов.

– Не бойтесь, барин, – очень тихо сообщил Афоня, – я не злодей, я спасти вас пришёл.

– Ты… – выдохнул я, поднимая над головой камень, – ты ведь тоже там… говорил!

– Заставили, барин, – вздохнул Афоня. – Велели. Как же не сказать? Решат, будто с барами заодно, и тоже удавят. Но вину свою перед Богом сознаю и в том принесу покаяние… как только другого батюшку пришлют.

– А где ж отец Тимофей? – зачем-то спросил я.

Афоня с сомнением посмотрел на меня, но всё-таки сообщил:

– Сожгли батюшку, ещё с утра. Вместе с церковью. Он, вишь, душегубов проклял, анафему им возгласил. Ну и… Ладно, барин, пора нам. Тут вам оставаться негоже. Пока к себе на двор вас отнесу, в хлев… туда никто не сунется, там до сумерек обождите, а посля отвезу вас в Казань, к тётушке вашей Ираиде Власовне… знакома мне туда дорога, о прошлом годе на ярмарку ездил. Ну-тка…

Он завернул меня в рогожу, поднял на руки – легко, точно котёнка, и осторожно вынес из погреба. Хорошо, что рогожа закрывала меня целиком – не то вновь глаза мои воззрились бы на два висящих тела, и как знать, сумел бы я вновь сдержать рвущийся наружу крик?

В хлеву у Афони было темно и тепло, и там уже можно было плакать – никто, кроме коровы и трёх коз, не мог меня услышать. Семейство Афонино, как и прочие селяне, заняты были куда более интересным делом, нежели выгребать навоз и задавать корм скоту, – грабили они господский дом, а потом и красного петуха пустили, устроив таким образом батюшке с матушкой огненное погребение.

Но всё это узнал я гораздо позже, уже в Казани, в не слишком-то гостеприимном доме батюшкиной сестры Ираиды Власовны.