Кафе лунатиков - Лорел Гамильтон

Он тем временем расчесал волосы, и они вспенились у него вокруг лица, мягкие и зовущие. Свечей уже не было, передника тоже. Ричард стоял в проеме между гостиной и кухней, прислонившись к косяку и сложив руки на груди. Он улыбался, и вид у него был такой парадный, что хотелось пойти и переодеться. Но я не стала.

– Я прошу прощения, – сказал он.

– За что?

– Не знаю точно; наверное, за предположение, что я попытался вытеснить тебя из твоей кухни.

– Знаешь, кажется, сегодня в ней первый раз что-то готовили.

Он улыбнулся шире и оттолкнулся от двери. Потом подошел ко мне, окруженный ореолом собственной энергии. Не иномирной, своей обычной. А что значит – обычной? Может, его энергичность исходила во многом от его зверя.

Он стоял и глядел на меня – так близко, что мог бы дотронуться, но не дотрагивался.

– Я тут с ума сходил, поджидая тебя, так вот и родилась идея состряпать что-нибудь изысканное. Глупо, конечно. Тебе совсем не обязательно это есть – просто работа удержала меня, чтобы не рвануть в “Запретный плод” защищать твою честь.

Я не могла не улыбнуться.

– Ну тебя к черту – я даже надуться на тебя не могу как следует. Ты меня всегда смешишь.

– А это плохо?

Я рассмеялась:

– Ага. Я от собственной мрачности кайф ловлю, а ты его ломаешь.

Он провел руками по моим плечам, размял мне бицепсы. Я отодвинулась.

– Пожалуйста, не надо.

Вот так, обломилась милая домашняя сцена. Все из-за меня.

Он уронил руки.

– Извини.

– На этот раз, наверное, он извинялся не за приготовленную еду. – Тебе не обязательно вообще есть.

Кажется, мы оба будем притворяться, что за нее. Ай да я!

– Если я тебе скажу, что вообще есть не хочу, ты очень будешь злиться?

– Я стал готовить еду, чтобы отвлечься. Если тебе это не нравится, просто не ешь.

– Я выпью кофе и посмотрю, как ты будешь есть.

– Договорились, – улыбнулся он.

Он стоял, глядя на меня, и вид у него был грустный. Потерянный. Если ты человека любишь, его не надо делать несчастным. Есть где-то такое правило или должно быть.

– Ты расчесал волосы.

– Ты же любишь, когда они свободно лежат.

– Как и этот мой любимый свитер, – сказала я.

– Правда?

В его голосе слышалась тень поддразнивания. Я еще могу вернуть светлое настроение. Можем еще провести прекрасный вечер. Мне решать.

Я глядела в его большие карие глаза, и мне этого хотелось. Но врать ему я не могла. Это было бы хуже, чем жестоко.

– Просто как-то неловко получается.

– Я знаю, ты меня извини.

– Прекрати извиняться. Это моя вина, а не твоя.

Он покачал головой:

– Ты не властна над своими чувствами.

– Первый инстинкт у меня был – все бросить и бежать. Никогда больше с тобой не видеться. Не говорить. Не касаться. Ничего.

– Значит, ты этого хочешь. – Голос его звучал чуть придушенно, будто эти слова очень дорого ему стоили.

– Чего я хочу – это тебя. Я только не знаю, могу ли я вынести тебя целиком.

– Мне не надо было делать предложение, пока ты не видела, что я собой представляю.

– Я видела Маркуса и его банду.

– Это не то ведь, что видеть, как я сам превращаюсь при тебе в зверя?

– Нет, – ответила я после паузы. – Не то.

– Если ты можешь позвать кого-нибудь с тобой посидеть, я уеду. А то ты сказала, что тебе нужно время, а я практически въехал в твою квартиру. Я слишком напорист.

– Это да.

– Я боялся, что тебя теряю.

– Напором здесь не поможешь, – сказала я.

– Согласен.

Я глядела на него в темной квартире. Свет падал только из кухни. Обстановка могла быть – должна была бы быть – очень интимной. Я всем всегда говорила, что ликантропия – это просто болезнь. Дискриминация ликантропов незаконна и безнравственна. Во мне этих предрассудков нет, как я всем говорила. Глядя в мужественное, красивое лицо Ричарда, я знала, что это неправда. Есть у меня предрассудки. Предрассудки против монстров. Да, они вполне могли быть среди моих друзей, но ближайшие подруги – Ронни и Кэтрин – у меня были людьми. Монстры вполне годятся в друзья, но чтобы их любить – нет. Чтобы спать с ними – нет. Я на самом деле так думаю? Я на самом деле такая?

Я не хотела быть такой. Я сама поднимаю зомби и убиваю вампиров. Не такая я чистюля, чтобы бросать камни.

Я придвинулась.

– Обними меня, Ричард. Просто обними.

Он охватил меня руками. Я завела руки ему за спину, прижавшись лицом к груди. Я слышала, как бьется его сердце, сильно и быстро. Он был рядом со мной, я слышала его сердце, вдыхала его дыхание. На миг мне стало спокойно. Так было когда-то, до того, как погибла моя мать. Детская вера, что ничего с тобой не может случиться, пока мама и папа так крепко тебя держат. Глубокая вера, что они могут сделать так, чтобы все было хорошо. В руках Ричарда мне на краткий миг почудилось то же самое, хотя я знала, что это неправда. Да это и в первый раз было неправдой – смерть моей матери это доказала.

Я отодвинулась первой, он не попытался меня удержать. И ничего не сказал. Если бы он сказал что-то, хоть отдаленно напоминающее сочувствие, я бы разревелась. Нет, этого нельзя. К делу.

– Ты не спросил, как прошло дело с Жан-Клодом.

– Ты чуть не взъелась на меня, когда вошла. Я подумал, что если начать с порога задавать вопросы, ты на меня гаркнешь.

Кофе он сделал сам. Не менее двух очков в его пользу.

– Я на тебя не злилась, – возразила я, наливая себе кофе в детскую чашку с пингвином. Что бы я там ни носила на работу, а эта – моя любимая.

– Злилась, злилась.

– Хочешь кофе?

– Ты же знаешь, я его не люблю.

Как можно доверять мужчине, который не любит кофе?

– Надеюсь, ты когда-нибудь образумишься.

Он стал накладывать себе еду на тарелку.

– Ты точно не хочешь?

– Нет, спасибо.

На тарелке были коричневые кусочки мяса в коричневом соусе. От их вида меня затошнило. Мне случалось есть и позже, чем сейчас, но сегодня еда не вызывала у меня положительных эмоций. Может быть, дело в ударе головой о бетон.

Я села на стул, подтянув колено к подбородку. Кофе был “Винесс” с корицей, из моих любимых сортов. Сахар, настоящие сливки – и лучше не придумаешь.