Вспомни меня - Челси Бобульски

Я даю молчаливое обещание, что если мы переживём это на этот раз, я буду работать в две смены в кладовой, чтобы компенсировать свои блуждающие мысли. Я так сильно хочу быть здесь и увидеть музей, когда он откроется, что это желание перерастает в физическую боль, которая не даёт мне спать по ночам и преследует меня весь день.

Однажды утром, пытаясь сосредоточиться на фотографиях «Гранда» времён Первой мировой войны, я задаюсь вопросом, что станет со мной и Алеком, если мы никогда не снимем проклятие. Вернусь ли я сюда через сто, двести, триста лет? Будет ли «Гранд» вообще стоять?

Будет ли мир?

Что стало бы с таким бессмертным, как Алек, если бы миру пришёл конец и он остался единственным? Моё сердце сжимается в горле, когда я представляю его совсем одного во вселенной — судьба хуже смерти, — а потом мне приходится прогонять эту мысль. Это слишком ужасно, чтобы думать об этом.

Должно быть, это не только кошмары, а подобные мысли не дают Алеку спать по ночам.

Мы проводим большую часть дня и вечера вместе, когда папа слишком занят на работе, чтобы заметить это. Мы обсуждаем разные идеи, планы по снятию проклятия, но единственное, что, по мнению Алека, может сработать, это номер пять в моём списке, который заключается в том, чтобы убежать до полуночи, возможно, где-то днём, когда Лон играет в гольф со своим отцом, слишком далеко, чтобы остановить нас. Будет почти невозможно ускользнуть незамеченными моими родителями и персоналом отеля, и мы даже не уверены, сможем ли мы покинуть отель, но это шанс, которым мы готовы воспользоваться.

Наше время вместе — это не только работа. Мы играем ровно столько, сколько планируем.

Купаемся в океане, собираем песчаные доллары5 вдоль линии прилива, набиваем наши физиономии сладостями из пекарни. Мы проводим каждую ночь в объятиях друг друга, и каждое утро до рассвета Алек наблюдает, как я репетирую свою программу прослушивания в бальном зале. Иногда я теряю концентрацию, задаваясь вопросом, стоит ли вообще практиковаться, когда я не знаю, буду ли здесь в сентябре, но Алек не позволяет мне так думать. Он аплодирует всякий раз, когда я делаю что-то особенно впечатляющее, и подбадривает меня криками, говоря что-то вроде: «Как кто-то вообще прыгает так высоко? На этот раз ты вернулась отчасти кенгуру?»

Пока я не одна, Лон не нападает на меня при дневном свете, и я почти никогда не бываю одна. Вместо этого он усиливает своё нападение в моих кошмарах, так что Алеку приходится будить меня каждый раз, когда я кричу.

Но сегодняшний сон совсем другой.

Я даже не уверена, что это сон или что-то совсем другое. Всё, что я знаю, это то, что в одну секунду я лежу на кровати Алека, слушая, как он читает «Листья травы», моя голова покоится на изгибе его плеча. В следующую — Лон стоит надо мной.

Я ожидаю, что Алек отреагирует, оттолкнет меня за спину, подальше от пытливых глаз и зловещей усмешки Лона. Вместо этого Алек продолжает читать, не обращая внимания на присутствие Лона в комнате.

Вот почему я знаю, что это не по-настоящему. Алек никогда бы не позволил ему подобраться ко мне так близко.

— Наслаждаешься жизнью? — спрашивает Лон.

Я встаю с кровати, но Алек этого не замечает.

— Убирайся, — приказываю я ему. — Тебе здесь не рады.

Лон прищёлкивает языком по нёбу.

— Вот тут ты ошибаешься, моя дорогая.

Он исчезает, затем снова появляется позади меня, его дыхание у моего уха. Он протягивает розу, такую красную, что она почти чёрная.

— Мне везде рады.

— Нет, — говорю я, поворачиваясь к нему лицом и отталкивая его розу. — Тебя нет.

Я знаю, что должна бояться его, но мой гнев стал сильнее моего страха.

Лон усмехается, тёмный, глубокий звук, который отдаётся эхом в моих костях, когда он сжимает розу. Лепестки крошатся в его ладони, и кровь капает сквозь пальцы.

— Так, так. Похоже, у принцессы вырос хребет. Как драгоценно.

Он протягивает окровавленную руку и проводит пальцами по моей челюсти, запрокидывая мою голову назад.

— Знаешь, — говорит он, — я всегда восхищался твоим огнём, Аурелия. Это так весело его тушить.

Я выдёргиваю подбородок из его хватки.

— Не в этот раз, Лон, — я сдерживаю свои слова, мой голос наполнен всем ядом и ненавистью, которые я испытываю к этому человеку. — Ты проиграешь.

Веселье искривляет его губы.

— И что заставляет тебя так думать?

— Мы кое-что обнаружили.

Это ложь — мы не обнаружили ничего, кроме ещё одной идеи, которая может сработать, а может и не сработать, — но Лону не нужно это знать.

— Недостающее звено. Проклятие будет снято, и ты останешься ни с чем.

Его глаза сужаются.

— Я тебе не верю.

Моя улыбка становится шире, и я знаю, что мои глаза, должно быть, горят мстительной радостью, бурлящей внутри меня.

— Верь во что хочешь. Это не меняет того факта, что через четыре дня ты проиграешь, и мы с Алеком вместе выйдем из этого отеля.

Я делаю ещё один шаг ближе, наслаждаясь страхом и сомнением, кружащимися в его глазах.

— Мы повзрослеем, поженимся, родим детей и проживём вместе долгую, счастливую жизнь, а ты больше никогда не будешь даже мимолетной мыслью в наших головах.

Лицо Лона искажается от ярости. Он вытягивает руки, разбивая вдребезги окна, окружающие башню. Осколки летят внутрь, точно так же, как в тот день во внешнем коридоре. Но на этот раз я не позволю им напугать меня. Вместо этого я ложусь на кровать, прижимаясь к Алеку.

— Уходи, Лон. Ты ни на кого не производишь впечатления.

Я знаю, что это новоприобретенное мужество не будет длиться вечно. Я знаю, что когда мы вернёмся в 1907 год, мы окажемся в мире Лона, и он сможет убить меня так же, как делал это каждый раз раньше. Но сейчас я в своём мире, в безопасности в объятиях Алека, и я не позволю ему запугать меня здесь.

Лон усмехается.

— Я только начал раскрывать свои козыри в рукаве. Сладких снов, дорогая.

Я резко просыпаюсь.

Алек перестаёт читать.

— Ты что, заснула?

Я сажусь, по спине пробегает дрожь. Все окна целы, как я и предполагала.

Алек обнимает меня и откидывается на спинку кровати, прижимаясь губами к моему виску.

— Теперь всё в порядке, — говорит он. — Я не позволю ему причинить тебе боль.

Я хочу в