Авианосцы адмирала Колчака - Анатолий Матвиенко

Поселок Владимировка, приглянувшийся американскому генералу близостью к Японским островам и его изрядно побитому конвою, не представлял из себя ничего значительного. Более того, он и на побережье не выходил, как поначалу показалось на мелкомасштабной карте. Вообще в южной части острова, ближе к рыбьему хвосту, Уильямс и Олбрайт не нашли удобных бухт, где маломальский флот уместится и укроется от шторма. В заливе Анива обнаружилась даже не гавань, а так — выемка, прикрытая молом, на берегу которой притулилось невзрачное русское поселение.

— Уильямс, что это?

— Кор-са-ков-ский пост, сэр. Черт бы побрал азиатские названия.

Россыпь покосившихся деревянных изб и сараев, хилая насыпь, отгораживающая участок акватории, да десяток барж, и это в качестве трофея вместо Владивостока? Но его можно иначе обозначить — плацдарм для завоевания и присоединения всего Сахалина.

— Отправить разведку!

Линкор «Пенсакола», крейсеры, отряд эсминцев и транспорты нависли над русским постом как дюжина здоровенных охотников с двустволками, затравивших единственного зайца. Буквально через полчаса одна из шлюпок вернулась, доставив на флагманский борт пленного «языка». К удивлению генерала, русский сам вышел к американским солдатам, охотно заговорил и попросил самого главного начальника.

— Капитан Стародорогин, начальник Корсаковского гарнизона, сэр! — пробасил офицер с отвратительным произношением. — Вот, учил языки, готовился в Николаевскую академию. Глядишь — пригодилось.

— Каковы силы вашего гарнизона?

— Четыреста штыков, сэр! К вашим услугам! И давеча доставили батальон штрафников. Мало, господин генерал.

— Против американского десанта? Вы действительно думали оказать сопротивление двумя батальонами нескольким дивизиям?

— Упаси бог, сэр! На вас уповаем. А то ведь не сдержать… Начальство-то, оно как решило: каторжан по амнистии императорской из тюрем освободить и на поселение перевести, но на материк не пускать. Тюрьма на Дуэ только осталась, ближе к Александровскому посту. Тысяч тридцать отъявленных разбрелись. Потом они на оружейный склад напали. Мы как в осаде. Говорят, Владимировку, что ближе к горам, совсем захватили, окаянные. Во Владивосток да Мукден сколько телеграмм слали — пустое. Война, говорят, держитесь. Так что, господин генерал, на вас надежда. Мы не подведем.

— Вы что-нибудь поняли, Олбрайт? У него такой странный язык.

— Да, сэр. У них обстановка, как у нас на Диком Западе. Не совладали.

— Отлично, ковбои, — решился МакГоверн. — Настоящего американца Диким Западом не испугаешь. Оставляем в Корсики… Оставляем здесь гарнизон в тысячу штыков. Капитан, покажите дороги до ближайших русских укрепленных точек.

— Помилуйте, сэр, какие дороги? К северу есть распадки и долины, там просеки. У нас болота сплошные, реки и ручьи, меж ними непроходимый хвойный лес.

— О'кей. Уильямс, организуйте высадку. Мы двигаемся дальше, в Тартар…

— Татарский пролив, сэр, — подсказал Олбрайт.

— Или туда. На север. Если все гарнизоны такие, через неделю остров будет в наших руках.

Генерал не знал еще характера острова, его отвратительного климата и суровости обитателей. Подумаешь — уголовники. Старожилы Сахалина смотрели на дело совершенно иначе.

Но здесь была и другая когорта людей, о которых Стародорогин упомянул вскользь. Они не торопились радоваться американскому подкреплению и не прониклись еще беспредельным отчаяньем, которое разъедало людские души на каторжной земле. Сводный батальон из членов Центробалта и рекрутированных левых занял вместо казармы здание Корсаковской испытательной тюрьмы, опустевшее после амнистии.

— Чего там наговорили, Федор Федорович?

— Матрос Дыбенко! Извольте оставить анархистские замашки и обращайтесь по уставу.

— А вы своими барскими замашками нам в морду не тыкайте.

Мичман Федор Раскольников, чуть ли не единственный офицер в Центробалте, удостоенный участия в нем благодаря членству в большевистской партии, оказался первым в списке контрразведки к переводу на Дальний Восток. Пусть не имеющего опыта службы, зато с действительным офицерским званием, его поставили во главе странного пехотного батальона из бывших балтийцев и рекрутированных социалистов. Естественно, полученную по приказу власть он тут же поделил с «батальонным комитетом», сиречь с Дыбенко и его сторонниками.

— Созывай свой сучий комитет.

— Но-но, ваше благородие. Даром что вы на флот после февраля пришли, когда мы самых борзых офицериков по реям развесили.

Революционные комитетчики заняли самую лучшую комнату — для собрания офицеров и унтеров охраны тюрьмы. Матросы, пусть и переодетые в ненавистные им солдатские шинели, считали себя высшим сословием над партикулярными социалистами, в армии и на флоте не служившими. Посему наряды по внутренней службе несли именно «молодые», некоторым из которых под сорок, а балтийцы ходили старшими, не ниже начальника караула. Как не бился Раскольников, объясняя, что здесь не игрушки, и ежели новички прохлопают нападение каторжан — всем конец, Дыбенко утвердил на заседании батальонного комитета именно такой порядок.

— Завтра к полудню отплывают, — доложил мичман главную и единственную новость.

— Куда? — встрял Железняк.

— Не могу знать точно. По слухам — в Татарский пролив, там угледобыча для Владивостока и Находки. Не уверен, что Стародорогин доложил на Александровский пост про американцев.

— Ясное дело — нет. Ссучился, падла, вконец. Но ничего! — Железняк сверкнул металлическим зубом. — На телеграфе наш парень, сознательный. Отстучал.

— Американцы хоть жрачки оставили? Корма там лошадям, — озаботился хозяйственный Дыбенко.

— От силы на месяц. Они до сих пор не поняли, куда попали. И нам никто хлеб не привезет, мы ж теперь — оккупированная американская территория. Кстати, — добавил Раскольников, — пароход, что нас на сей курорт доставил, они утопили. Ни за что. Как говорят уголовники — для форсу.

— Попали мы, братва, — передал общее подавленное состояние Дыбенко. — Стало быть, ночью последний шанс рвать когти. Кто «за» — прошу голосовать.

— Обождите, — притормозил его офицер. — Без штафирок мы никак. Если они не шумнут, я шансов не вижу. А вы, братки, изрядно над ними издевались.

— Это да, — согласился Железняк, сдвигая фуражку на нос, как ранее бескозырку. — Ну и чо? Молодым завсегда так. Потом они сами над новыми молодыми… Ваше благородие, а вы же с ними вроде как шуры-муры, а? Поговорите?