Битва Деревьев - Илья Новак

Пахло гнилыми яблоками, чем-то перебродившим, а еще — болотом. Трюм на четверть заполняли прокисший сидр, тина и мох. Кучек сидел на ступеньке, погрузив ноги в густую желто-зеленую жижу, а она поплескивала, колыхалась вокруг них: корабль плыл, качаясь на волнах. Сквозь широкие щели в трюм проникали лучи, расчерчивающие пьяную болотную смесь темными и светлыми полосами.

— Не все помнится, — говорил голем. — Но возникает. То угол дома — тогда дом вспоминает Кучек. А то он уйдет назад, базар появится… вспоминает Кучек базар. Но всегда — кузня. Кузня не уходит, хорошо видно. Горн. Молоток. Железо. Гады железные… Огонь из них… Не победить!

Он сунул серп в жижу и начал задумчиво помешивать. Суп всколыхнулся, забулькал крупными пахучими пузырями.

— Прекрати. — Эльхант, сидящий на ступеньке выше голема, выпрямился.

— Хозяин… не припомню хозяина! — заскрипел Кучек. — Человечек, фигурка в тумане плывет… Не хочет выйти, прячется. Кучек любил хозяина. Любил. Но гады железные… Не припомню!

Тяжело поднявшись, он шагнул в жижу и погрузился почти по пояс. Опустив серп — тот не утонул, остался лежать плашмя на бурой поверхности — сложил руки за спиной и, накренясь вперед, будто в глубокой задумчивости, пошел. Септанта смотрел на него, взявшись за кольцо горизонтального люка, под которым заканчивалась лестница. Кучек дошагал до переборки, развернулся, подняв вал спутанной тины, и побрел назад. За каждой ногой тянулась цепочка буро-зеленых пузырей.

Раскрыв люк, Эльхант покинул трюм. Преодолел твиндек — все каюты были пусты, — пару лестниц и вылез наружу. Ветер свистел, рвал рубаху. Корабль мчался со скоростью, которую никогда бы не смогло, развить ни одно судно корабельщиков Стир-Пайка. Все качалось; вокруг кипела бесшумная деятельность. Септанта огляделся, для равновесия упираясь ладонями в палубу.

Она была пуста… и полнилась движением. Мачты, паруса, полоски натянутых или провисших линей, свернутые бухты канатов — все это двигалось вместе с кораблем, трепетало и подергивалось на ветру. И команда, призрачные фигуры… Эльхант решил, что это фигуры людей, тех, о ком говорил Лучшая Песня. В отличие от такелажа, они были цветными — хотя тоже полупрозрачными, будто сотканными из разноцветного дыма. Иногда ветер отрывал от силуэтов блеклые хлопья и уносил прочь. Куда выше карликов-гномов, но на две головы ниже агача, босые, облаченные лишь в широкие штаны матросы занимались своим делом: вели корабль к цели, которую назначил Драэлнор. У них были буро-красные, словно ржавые волосы, и командовал ими коротышка-боцман с торчащей из зубов короткой трубкой — такие же, но куда больших размеров, Эльхант видел у некоторых сынов омелы. Матросы проходили мимо агача, не замечая его; босые пятки шлепали по палубе… беззвучно.

День был в разгаре, и хотя солнце еще не добралось до зенита, становилось жарко. Небо казалось натянутой синей простыней — ни единого облака, хотя что-то едва различимое двигалось над ним. Септанта поставил ноги на верхнюю ступень лестницы и выпрямился, но к борту решил не идти. Палуба качалась, они плыли слишком быстро, ветер дул слишком сильно… Что бы там ни было, матросы-коротышки знали свое дело: корабль призраков несся вперед.

Не закрывая люк, агач спустился, встал в дверях пустой каюты. Кэлгор висел не за спиной, а на левом бедре, в ножнах, подходящих по ширине, но слишком коротких для него — вместе с рукоятью верхняя, незаточенная часть клинка на длину пальца торчала наружу. Кучек долго противился и что-то угрюмо скрипел, но в конце концов его заставили взять на корабль длинное тяжелое копье с утолщением в виде ребристой спирали возле наконечника. Теперь оно лежало у лестницы, а голем повсюду ходил со своим серпом-убоюном.

Сначала корабль несся по Коре, следуя ее извивам, но длилось это недолго — берега, превратившиеся в бархатистые смазанные полосы, внезапно расступились, и вокруг раскинулся океан. Эльхант тогда на четвереньках пробрался к носу, встал, едва не падая под ударами ветра. Оглянувшись, он сквозь призрачные надстройки смог разглядеть серую линию Атланса и треугольник Горы Мира на середине. Соленый ветер развевал волосы агача, ставшие в ярких лучах молочно-золотистыми. Солнце слепило глаза, и бесчисленные дюжины других, маленьких солнц огненными сполохами скакали на гребнях мелких волн.

Вскоре по правую руку распростерся самый северный из островов Троицы — на них Септанта не был ни разу, лишь слышал рассказы отца и однажды, когда вместе со следопытами-агачами перешел Баркентины, видел их с берега. Он знал, что на островах этих обитают крылатые ашвины, солнечные кони. Троица осталась позади, а затем исчез Атланс, лишь силуэт Горы Мира еще некоторое время маячил на горизонте, но после пропал и он.

Эльхант положил оружие под переборкой, лег и заснул, а проснулся от того, что Кучек толкнул его в плечо твердой ногой.

— Теплота, — промямлил голем. — Печет Кучека. Паутина поблескивала, переливалась в его лбу.

Вслед за спутником Эльхант поднялся на палубу. Голем, шагнув в сторону, сел, вытянул ноги; агач высунулся наружу по пояс, жмурясь. Солнце сверкало, соленый воздух потяжелел и стал горячим. Ни одного матроса видно не было, хотя дымчатые палубные надстройки оставались на своих местах.

— Что происходит? — спросил Эльхант удивленно. Небо было как шкварчащая на круглой сковороде яичница с раскаленным желтком-солнцем в центре. Оно шипело и колыхалось, белая дымка истлевших на жаре облаков затянула его, вспухая, лопаясь и опадая, и позади неба двигалось что-то неясное, силуэты каких-то огромных неповоротливых сущностей то соединялись воедино, то расходились.