Кошки ходят поперек - Эдуард Веркин

Справа завопили. Вопль был опознаваемый. Гобзиков.

– Егор! – крикнул я и рванул на звук. – Егор!

Снова вопль. Уже ближе.

Оказалось, что бежать через эту дурную пшеницу гораздо сложнее, чем идти. Она была вязкой, я втыкался в нее, как в сеть. Так что бежать не получалось, получалось идти относительно быстрым шагом.

С ориентирами тоже было тухло. Кричал Гобзиков не постоянно и в разных местах. Я шарахался по всем азимутам, а потом он сам на меня вылетел. Сбил с ног, и мы покатились, потом шарахнулись в стороны, потом опознали друг друга.

Гобзиков имел дурковатый вид. Совсем как главный герой японского фильма о привидениях. Пошел чувелл помыться в ванную, а там пять дохлых раскосых девчонок с мобильными телефонами. И тянут прогнившие лапки к горлу, е-э-э-э. Одним словом, джапский хоррор.

– Что?! Что случилось?!

– По-лу...

И я услышал, как совсем недалеко от нас кто-то мощно втягивает воздух. Гобзиков вцепился в землю.

Втягивали воздух здорово. Так может втягивать воздух мощный компрессор. Знакомиться с компрессором мне почему-то не хотелось, я оторвал Гобзикова от почвы, и мы побежали.

Против наклона.

Гобзиков бежал первым. Он был переполнен бешеной перепуганной энергией и рвал пшеницу, как ледокол «Ленин» арктические льдины. Правда, иногда мне приходилось Гобзикова направлять, ну, как чересчур закусившего удила коня.

– Влево! – орал я. – Вправо! – орал я.

Но Гобзиков бежал слишком быстро, психически так бежал, я за ним не успевал, я под ноги и то еле успевал смотреть.

– Стой! – я схватил Гобзиков за плечо.

Его повело, он завалился и немного прокатился еще, сминая колосья. А потом стал смотреть куда-то за мое плечо, я обернулся. Никого.

– Я потерял направление, – сказал я.

Я действительно его потерял.

Пшеница шевелилась.

Может, ветер подул, а может, еще что, не знаю, чертова пшеница шевелилась, направление потерялось. Колосья клонились в разные стороны, во все стороны одновременно.

Гобзиков вскочил.

– Она... – Гобзиков неожиданно вцепился в меня. – Она там!

Снова шорох.

– Она! Она! Она!

Я влупил Гобзикову пощечину. Зубы щелкнули, шея хрустнула, силу удара я не рассчитал. Гобзиков помотал головой.

– Куда? – очнулся он. – Куда нам?

– Не знаю!

Я оглядывался. Пшеница волновалась.

– Она страшная! – принялся шептать Гобзиков. – У нее мясо отваливается...

– Спокойно! – Я стукнул Гобзикова в плечо. – Не дергайся! Кто там?

– Полу...

– Только не говори про полуденницу!

– Мясо отваливается... Почему шевелится трава? Это она шевелит траву!

Гобзиков заорал и принялся пятиться на заду через пшеницу. Это было довольно смешно, никогда не видел, чтобы кто-нибудь удирал, сидя на заднице. Но Гобзикову было не до смеха.

Шорох. Гобзиков подпрыгнул.

Когда в велосипедное колесо вставляют открытку на прищепке, получается скрипун. В траве, метрах в десяти от нас, притаился скрипун.

– Это она! – Гобзиков перевернулся на четвереньки и побежал уже на четвереньках.

Причем навстречу скрипуну. Едва успел его догнать. Напрыгнул сзади, повалил на землю. Прижал.

Скрипело совсем рядом. Я медленно поднял голову.

Сквозь колосья была видна грязная серая фигура. Непонятно кто. Честно говоря, больше всего похоже на обряженное в мешковину чучело. Я медленно, очень медленно стал отползать назад. Гобзиков, видимо, обрел разум и полз рядом со мной. Так мы и отползали. Метров пятьдесят, наверное, проползли. Потом поднялись на ноги и побежали. Молча. Не сговариваясь. Просто побежали.

Мне не хотелось о чем-то спрашивать Гобзикова, это скрипучее чучело меня как-то расстроило. Хотелось убраться от него подальше. И вообще, тут где-то была, кажется, река...

Не знаю, сколько мы пробежали, я не заметил время, я просто устал. Споткнулся. Гобзиков остановился и тоже опустился. На колени.

– Заблудились... – выдохнул он. – Я не хотел...

– Тебе же говорили, что поле настоящее!

– Я не хотел...

– А чучела чего испугался?

– Это не чучело!

– Конечно, это не чучело, – бодро сказал я. – Это несколько чучел! По всему полю! Чтобы ворон пугать!

– А что за скрип?

– Ясно же что! Это открытки с прищепками. И колесики маленькие – от ветра крутятся. Все просто.

А что, подумал я. Объяснение вполне. Чучела с прищепками. Скрипят себе, прохожих пугают.

– Но я же видел! У нее же мясо отваливалось!

– Тебе померещилось. И вообще, прекрати панику. А то заблудимся – будем до вечера тут болтаться, а то и до утра. Кто такие поля только организует? А говорят, в стране кризис в сельском хозяйстве...

– Там! – Гобзиков указал пальцем в сторону.

Я оглянулся.

В небо поднимался черный дым. Такой получается, когда жгут что-то резиновое. Например, резиновый матрас.

Умница, подумал я. Какая же все-таки она умница. Отличный ориентир.

– Туда!

Километр, наверное. До дыма. Километр мы бежали. Это был самый тяжелый и мучительный бег в моей жизни. Я бежал, как через натягивающуюся сеть. Гобзиков скис совсем и держался за мою куртку. Всхлипывал.

А потом я увидел, что вокруг нас опять высушенная лебеда, а пшеницы нет. Нет.

А потом мы добежали.

Так и оказалось – дымил матрас Панченко, не исключено, что семейная реликвия. Рядом с матрацем стояла Лара.

Рядом с Ларой сидел мой утренний знакомец.

– Оборотень! – завизжал Гобзиков.

Едва успел его поймать. Некоторые распускаются просто на ровном месте, так нельзя.

Это был, конечно, не оборотень. Это был волк. Тот, которого я видел с утра. Волк поглядел на Лару.

– Попробуй остановить его, – сказала Лара.

Не мне, не Гобзикову.

Волк кивнул и исчез в траве. Через секунду я его услышал, волк негромко рыкнул. И в ответ рыкнули другие. Волки. Справа. Слева. Четверо. И вожак. Подковой.

Я спросил:

– Что это там... ну... серое...

– Сколько их? – Лара глядела вслед волкам.

– Одна... вроде бы... Егор, скольких ты видел? Этих, ну, полуденниц?