Зерна граната - Анна Коэн

Темно-багряная капля сорвалась с острия и упала вниз, раздробившись на крошечные брызги. Луиза завороженно проследила ее полет и через мгновение завопила:

– Joder!

Прямо на новый сапог. Она швырнула кисть в банку с водой и принялась яростно оттирать краску. Но та моментально въелась в кожу, оставив размазанное пятно.

– Hijo de puta! – процедила она сквозь зубы и отбросила тряпку.

Руки тоже оказались выпачканы красным. Нильс, отдыхавший на скамейке поблизости, приподнял широкую тулью шляпы и покосился на девушку.

– Ух какие грязные слова знает наша принцесса! Всех ухажеров распугаешь.

– Этого-то? – Луиза пожала плечами и отерла лоб тыльной стороной ладони. – Его отпугнешь, как же.

За последние полгода Хорхе перепробовал несколько тактик, чтобы завоевать ее расположение. Из всех его уловок больше всего ей пришлось по душе надутое молчание. А однажды он принес в дом Венделя пухлый марципан в форме сердца, почему-то подкрашенный синим. Терзаясь муками совести, Луиза разделила его пополам с Доротеей и съела под ее сдавленное хихиканье. Да, мысль вернуть несуразное подношение была первой, что пришла в голову, но она так давно не пробовала марципанов!

Она почти закончила новую вывеску для «Пуха и перьев». Как-то вечером Лу проболталась Пилар, что скучает по рисованию, и та мигом нашла взаимовыгодное решение. Название «Plumas y plumones» было выписано крупными желтыми буквами с черными росчерками поперек жирных линий и легкими штрихами позолоты, а под надписью красовались застывшие в стойке бойцовые петухи. Луиза как раз дорисовывала воинственно поднятый гребень, когда пришлось прерваться на чистку сапога. К счастью, ей удалось не испортить рисунок.

– Все эти штуки с невестами трупов, или как их там, – чушь полная. Того и гляди навернешься с коня или… отобьешь себе эти… женские части. А так бы замуж вышла. За того же черненького.

Лу подняла на него глаза и нахмурилась.

– Немым ты нравился мне гораздо больше.

Нильс расхохотался, и смех его был совершенно прежним: сухой, лающий, он царапал слух и оскорблял зрение разом. Но, по крайней мере, теперь рот Нильса был полон новых железных зубов. Такими можно и горло перегрызть.

– Да я намолчался на жизнь вперед! Теперь буду говорить что захочу, а не нравится – затыкайте уши хоть пальцами, хоть навозом, мне все едино!

– Ну вот что ты за человек, Нильс…

– А я не пойму, что вы с братцем за люди? Могли бы сейчас в столице жрать вино с пузырьками в три горла. Но нет, вместо этого вы залезли в выгребную яму, вроде той, что на заднем дворе, обнялись и сидите счастливые! Что с вами не так?

Он не держал на нее зла. В его глазах Луиза уже доказала все, в чем бывший каторжник сомневался ранее. Если пропускать каждое его слово сквозь сито, можно было сказать, что он по-своему заботился о ней. Лу даже могла бы назвать его другом. Очень грубым, озлобленным и прямолинейным, но иных у нее теперь и не водилось.

А потому она не закрылась, как это бывало прежде, а завинтила баночки с красками, еще раз отерла руки заскорузлой тряпицей и со вздохом присела рядом с ним на скамейку у входа в кабак Пилар Менендез. День выдался ясным после череды унылых зимних дождей, и вид неба радовал людей и птиц.

Кто-то решился вывесить на улицы выстиранное белье, пока капризная природа не передумала, а дети играли с комками вязкой грязи. Луиза чуяла приближение драмы и готова была поставить на количество опухших после трепки ушей.

Мужчина предложил ей папиросу, и Луиза взяла ее, подожгла, да так и оставила тлеть в пальцах.

– Знаешь, Нильс… я ведь много чего наслушалась, пока в общежитии стирала чужие чулки и сорочки. Как чей-то сын, брат или жених кого-то убил, ограбил, изнасиловал. Как кто-то оставил младенца на помойке, а кто-то отравил мать ради карманных часов и комнатки. Слушала и ужасалась. Я была уверена, что грязь и пошлость меня не коснутся. Ведь я особенная: у меня кровь голубая, а руки фарфоровые, только щелоком изъедены. А позже поняла – нет никакой защиты, нет голубой крови. Мы живем как умеем, имеем то, что заслуживаем. А умираем – как повезет.

Головорез кивнул, хлопнул Луковку по плечу и сказал:

– Здесь нам и повезет. Только я буду первым.

– Это еще почему? Смерти ты, видимо, не нравишься.

– Сначала верну один должок. – Нильс неловко подмигнул. – А потом можно и к Безносой свататься.

Луиза не ответила. Нелегко нести бремя кровного долга. Тяжко и спасенному, и спасителю, если только осталась у них на донышке хоть капля совести.

Через дорогу раздались визгливые женские вопли. Грязь все же оказалась на белых простынях и игривых панталонах с желтоватыми кружевами, прямо на том месте, которым сидят. Несчастная, подобрав юбки, бросилась вслед за детьми, грозя им всеми карами небесными.

– Ты уже собрала барахло?

– Было бы что собирать, – хмыкнула Луковка и неожиданно призналась: – У меня никогда не было много вещей.

– Странная ты девка, Луиза Спегельраф.

Из душного нутра «Пуха и перьев» вывалился, повиснув на косяке, Фабиан. Несмотря на ранний час, он был пьян как матрос. За месяцы, проведенные в Иберии, маркиз обзавелся южным загаром, конским хвостом и живописно рассеченной бровью (что бы он там ни трепал, это был всего лишь след от ветки, прилетевшей в лицо).